Андрей Ильич Фурсов — системный взгляд на феномен русской власти, от Ивана Грозного до наших дней. Властно-эксплуататорская технология. Заёмная модель власти. Стопроцентно русская власть.
Эффективная властно-эксплуататорская технология может возникнуть только на такой почве, на которой, как писал М.Н. Тихомиров о Западной Европе, прошлый труд, собственность так охватывают человека со всех сторон, что в сравнении с ними наличный труд – ничто, что трудно представить революцию, способную сокрушить всё это. То же можно сказать о Востоке. Но не о России.
Полная адаптация заёмной модели, как правило, приводила к её постепенному растворению в русской реальности и, по прошествии определённого времени и устаревания модели, началу поисков новой. Вот тогда-то и начинались споры «западников» и «незападников», которые, помимо прочего, суть первый показатель того, что данная система вступила в кризисную полосу.
Для идейных споров между сторонниками западной и русской моделей характерны две особенности. Одна – научно-методологического плана, другая – практико-социального. Западники всегда отказывают России в ей собственной мере; у них метод не соответствует объекту изучения, а навязывается ему. На практике это означает навязывание социуму неадекватной его природе социальной схемы, отсюда контрпродуктивность русских/советских реформ. При этом, поскольку западные властные модели (даже антиэксплуататорские) ориентированы на рационализацию власти (а следовательно, и эксплуатации!) и ужесточение социального контроля, акцентирование русской социокультурной особости объективно направлено против чрезмерных (для русских условий) эксплуатации и контроля. Представители господствующих групп это и понимают, и – ещё лучше – чувствуют.
Будучи заёмной, антикапиталистическая (антисобственническая, антиэксплуататорская, антиклассовая, антикрестьянская) модель революционным путём решила несколько эволюционных проблем русской истории, доведя до логического конца, завершив несколько вековых тенденций. Одна из этих тенденций – расширение властной группы при уменьшении собственнического потенциала. Номенклатура – массовая господствующая группа без собственности, реализация мечты любимца Иосифа I – Ивана IV. Об окончательном решении крестьянского вопроса сказано. Наконец, как антиклассовая система (но с эксплуатацией) советский строй стал единственной в русской истории положительной неклассовой формой, реализовав (как – другой вопрос) многие русские традиции и чаяния. Ясно, однако, что продержаться долго такой строй не мог: проблема противостояния капитализму, Западу в целом и в то же время функционирование в качестве антиэлемента капсистемы и необходимости решать проблему передачи привилегий детям в условиях общества без частной собственности – всё это существенно (но не фатально) ограничивало хронопотенциал «исторического коммунизма», т.е. такого, который реально существовал в истории, а не на страницах работ советских «научных коммунистов» и западных советологов. Но вернёмся к истории.
Как правило, отношение власти к России как к чужой, завоёвываемой территории иллюстрируют примером правления Петра I. Действительно, именно при нём на основе западноевропейской технологии (в её брутальном шведско-голландском варианте) возникла автономная от общества, от населения военно-полицейская машина, сработанная на иностранный манер и заполненная иностранцами. Однако было бы ошибочно вести отсчёт сложностям в отношениях русской власти и русских, формирования её специфики и заимствования чужих технологий власти с Петра и петербургского самодержавия. Всё началось гораздо раньше, и дело здесь не только во власти и народе, но и в особенностях сельского хозяйства Руси/России. При относительно низкой продуктивности сельского хозяйства, с которого не так много возьмёшь, классовый уровень (порог) эксплуатации требовал хотя бы частичного вторжения в «зону» «необходимого продукта», что диктовал необходимость значительной массы насилия, которой у князей не было. К тому же наличие почти поголовно вооружённого народа (следствие постоянной борьбы со степняками – хазарами, печенегами, половцами) ставило дополнительный барьер на пути усиления эксплуатации. Наличие огромного массива свободных пространств позволяло князьям, боярам и церкви решать свои проблемы иным, чем эксплуатация, способом.
Ситуация изменилась в ордынскую эпоху. Именно Орда впервые в русской истории обеспечила князей, прежде всего московских, такой массой насилия, которая была необходима для изъятия продукта для выплат дани Орде, ну и самим князьям оставалось. Именно на основе этой ордынской технологии контроля над населением и пространством сформировалась особая московская власть, которая не только несводима к ордынской, но и является её отрицанием. В конце XV в. сюда добавились элементы ромейской (византийской) традиции, отделившей (при Василии III) великого князя от бояр. Однако мирным способом эти формы окончательно победить не смогли; понадобилось чисто русское ноу-хау – опричнина. Это – стопроцентно русская власть, эмбрион самодержавия.
С воцарением Романовых в русскую систему власти начали проникать чуждые элементы. Это было связано и с тем, каким путём Романовы пришли к власти; и с особенностями пребывания Филарета в плену, равно как и с более ранними его контактами с католиками; и с тем, какие силы способствовали победе Романовых. Однако ещё важнее церковная реформа Алексея – Никона, проведённая с подачи иезуитов при активном участии украинско-польских униатов. По сути это была «идеологическая», точнее, религиозная диверсия, которая, во-первых, отодвинула истинно русских православных (староверов) на задний план, сделала их гонимыми; во-вторых, десакрализовала и государственную власть, и саму церковь.
Алексей Михайлович был сторонником активного внедрения «немецкого» (т.е. западноевропейского) образа жизни. Хотя в 1675 г. он издал указ, запрещающий носить «немецкую» одежду (это само по себе говорит о распространении западноевропейских бытовых образцов в то время), хотя ни сам он, ни его вторая жена Нарышкина этого запрета не придерживались. Детей – Алексея (умер раньше отца) и Фёдора (правил в 1676–1682 гг.) – образовывали на западный манер, а Фёдор вообще был полонофилом. При Алексее и Петре шла борьба грекофилов и латинофилов (а вот русофилов не было), причём многие из тех и других учились в иезуитских школах. При Петре победили латинофилы. Показательно и то, что в конце XVII – начале XVIII в. наиболее распространёнными при дворе музыкальными произведениями были канты – музыка главным образом торжественного характера, заимствованная в основном из Польши и Литвы. Да и само дворянство у нас до середины XVIII в. называлось на польский манер – шляхетство.
Реформа Алексея – Никона была первым западноевропейским ударом по русскому религиозно-цивилизационному коду, по русской традиции; кстати, именно при Алексее необязательным стал посмертный постриг у Романовых. Реформа выдавила на окраину (в прямом и переносном смысле) русского общества активный социальный элемент, способный сопротивляться чужому и чуждому. Без церковной реформы середины XVII в. реформы Петра I едва ли были возможны: первая социокультурно и психологически готовила почву и пробивала стену для вторых. Не случайно в народе Никона называли Антихристом, на что Аввакум возразил: «Дело-то его (Антихриста. – А.Ф.) и ныне уже делают, только последний-ет чёрт не бывал ещё». Но будет – появится мальчик с кошачьими усами, который ликвидирует патриаршество и к которому народ прочно приклеит прозвище «Антихрист».
Оформление крепостнического строя и интеграция в «европейские конъюнктуры» потребовали резкого усиления эксплуатации и нового класса, способного её обеспечить и живущего по потребностям западной аристократии и буржуазии. Проблема, однако, заключалась в том, что потребности западной верхушки удовлетворяла система работ, сформированная более урожайным земледелием, протоиндустриализацией и грабежом Азии, Африки и Южной Америки. Чтобы обеспечить хотя бы приблизительно такой уровень, новое, созданное Петром дворянство должно было изымать у крестьян не только прибавочный продукт, но и часть необходимого.
Новая – западная – технология власти, создавшая, помимо прочего, западоподобный, вестернизованный слой с нерусской культурой и нерусским (французским) языком повседневного общения решила ряд проблем. Однако и создала не меньше. Так, она не позволила сделать то, что она обеспечила на Западе: объединить господствующие и угнетённые группы в рамках национального целого и на основе одних ценностей. В России низы остались народом, а верхи превратились в квазинацию – со своим языком (le français), культурой и ценностями, которые резко отличались от народных и которые народу нельзя было навязать. В результате классовые противоречия приобрели квазиэтническую форму, что и обусловило крайне жестокий характер «красной смуты» начала ХХ в.
Петербургское самодержавие Романовых (с 1762 г. – «Романовых»), расколовшее страну на два социокультурных уклада, по сути было правлением чужой для русских династии. Недаром Николай I объяснил одному из своих сыновей, задавшему вопрос о причине обилия немцев на службе: русские служат России, а немцы – нам, династии.
Разумеется, ситуация не эквивалентна той, что сложилась, например, в Китае при правлении маньчжурской династии Цин (1644–1911 гг.), современницы Романовых/«Романовых», но определённые сходства и параллели очевидны.
Реформы Александра II имели противоречивый результат: при том, что санкт-петербургское самодержавие уже в значительной степени русифицировалось, экономическая и культурная жизнь в городе, пусть и в уродливо-капиталистическом плане, менялась на западный лад, становилась ещё более чужой и чуждой подавляющей массе населения и в то же время порождала западоподобную контрэлиту, ориентированную на западные властно-организационными технологиями, и идеологию. В 1917 г. контрэлита пришла к власти. То были интернационал-социалисты («левые глобалисты»), стремившиеся не к русской революции, а к мировой, в которой отсталым русским предстояло сыграть роль пушечного мяса. Интернационал-социалисты, сокрушившие чуждый для России капиталистический строй, относились к русскому народу, пожалуй, ещё хуже, чем Романовы, чьё позднее самодержавие социокультурно (но не по крови) подверглось русификации (впрочем, тех же будущего Николая II и его будущую жену воспитывали как маленьких англичан).
История, однако, полна парадоксов: «минус» на «минус» даёт «плюс». В результате схватки двух «чужих» победила третья сила и результатом стала не мировая революция, а Красная империя, отрицавшая как самодержавие, перехваченное Романовыми у Рюриковичей, так и капитализм. Жизнь и логика истории заставила Сталина и его команду, по крайней мере с середины 1930-х годов, двигаться в направлении русской национальной традиции. Однако официальная идеология марксизма-ленинизма с её интернационализмом и упором на всеобщность исторического процесса серьёзно ограничивала взятый Сталиным курс и делала его обратимым. Так оно и вышло после смерти Сталина, с Хрущёвым процесс пошёл в противоположном направлении. Брежнев пытался удерживать равновесие между «интернациональным» и «русским» векторами (за попытку нарушить его, а вовсе не за атаку на «неопочвенников» «схлопотал по шапке» Яковлев), между либералами и державниками.
Горбачёв с его «общечеловеческими ценностями» оказался в одной лиге с интернационал-социалистами начала ХХ в. и коминтерновскими левыми глобалистами, ну а при Ельцине состоялось второе пришествие русофобии à la 1920-е годы. В последние годы в связи с усилением давления Запада на Россию ситуация несколько изменилась, но не кардинально, в частности, 282-я статья УК так и остаётся «русской».
В сухом остатке. Основывающийся на коммунистической, интернационалистски-западной идеологии коммунизма (марксизма) советский режим, отрицавший капитализм и самодержавие «Романовых» в значительной степени, прежде всего в идеологии, воспроизвёл определённые черты отношения верхушки санкт-петербургской империи, включая буржуазию (но не старообрядческую), к русской национальной традиции.
Иными словами, при всём различии самодержавия Романовых/«Романовых» и «реального социализма» с его интернационалистской идеологией господствующие группы обеих этих структур власти воспринимали русскую традицию как нечто не своё, даже как нечто опасное. Этот страх, как ни парадоксально, особенно остро проявлялся в условиях идеологического кризиса, что и выразил, в частности, Яковлев своей статьёй. И не случайно в конце жизни он проговорится, что стремился сломать не только Советский Союз и коммунизм, а русскую традицию, т.е. сделать то, что не удалось ни Никону, ни Петру, ни интернационал-социалистам типа Ленина и Троцкого. Судя по всему, Яковлев просчитался даже несмотря на разгул русофобии во времена ельцинщины.
И последнее: статья Яковлева не только приоткрывает завесу над великой «политтехнологической», как сказали бы сейчас, тайной Русской Власти, секретом её «кощеевой смерти», но и показывает практическую закономерность (но не необходимость) при определённом ходе истории «либерального» перевёртывания советского режима посредством «антикоммунистической» революции, логичную смену посредством горбачёвщины брежневского курса «ельцинско-чубайсовским» (фамилии употребляются не в смысле персон – это было бы неверно, – а в смысле социальных знаков).
Итак, к моменту публикации статьи Яковлева Большая система «СССР» при всём внешнем блеске находилась в состоянии структурного кризиса, который охватывал практически все сферы, что довольно остро проявлялось в идеологии. Всё это напоминает ситуацию галактической империи из азимовской «Академии» («Foundation»), только вот стратега спасения типа математика Селдена в СССР не нашлось.
Системный антикапитализм исчерпал качественные возможности развития, номенклатура заблокировала его трансформацию в посткапитализм, реализуя инерционный застойно-плоскостной вариант развития, который не мог продолжаться длительное время и на который в связи с отказом номенклатуры от рывка в посткапиталистическое будущее всё более деформирующее давление и влияние объективно должен был оказывать системный противник, капитализм – сначала по модели «волк в виде бабушки» (1970-е годы), а затем в виде самого натурального волка с ощеренными клыками и физиономией Рейгана.
В начале 1970-х годов до этого было далеко; к тому же часть западной верхушки готова была к сотрудничеству с советской (эта часть впоследствии проиграла, в том числе и потому, что её противники нашли себе в СССР адекватных подельников). Однако более или менее дальновидным номенклатурщикам уже на рубеже 1960–1970-х годов были видны невесёлые перспективы. Темпы экономического роста и научно-технического прогресса снижались; снижались показали роста производительности труда: с 39% в 1966–1970 гг. до 25% в 1971–1975 гг. (цифры завышены официальной статистикой, впрочем, и ЦРУ часто завышало показатели советской экономики). Две республики – РСФСР и Белорусская ССР – по сути кормили все остальные; при этом из-за роста населения среднеазиатских республик (т.е. роста преимущественно неславянского мусульманского населения) Центру приходилось вкладывать средства именно в эту, разбухающую и, как минимум, не менее коррумпированную, чем Закавказье, часть Союза, в которой материально-денежные потоки из Центра исчезали как в «чёрной дыре». Плюс угроза нарушения этнического баланса со всеми вытекающими этнокультурными и властными последствиями.
Общий рост населения, пусть и замедляющийся, разбухание на основе «застоя» и благодаря ему номенклатуры и её слоёв-прилипал (обратная сторона – закупорка «социальных каналов» и пробуксовка «социальных лифтов»), формирование партийно-хозяйственно-мафиозных кланов с собственной экономической базой, рост слоя советских «лавочников», подстёгнутый косыгинской реформой, – всё это давило на «общественный пирог», уменьшало его. Последний увеличивался намного медленнее по сравнению с растущим спросом всё большего числа претендентов на него, и нефтяные деньги не были кардинальным решением этого вопроса, тем более что даже в номенклатурной среде они распределялись неравномерно и, с точки зрения определённых ведомств, несправедливо; неудивительно, что в конце 1970-х годов эти ведомства (МО, КГБ) оказались заинтересованы в «небольшой» (как им казалось) войне, способной перенаправить денежные потоки в их сторону и вообще изменить расклад ведомственного контроля над ресурсами страны. Хотели как лучше (для себя). Вышло иначе.
Отчасти решать ряд экономических проблем, купируя кризисные явления, позволяла «теневая экономика». Уже в 1970-е годы в неё было вовлечено значительное число людей: в конце 1970-х она обеспечивала 10–15% национального дохода и 25–30% личного потребления граждан. Это – согласно официальным цифрам, явно заниженным.
В виде «теневой экономики» советская верхушка столкнулась с угрозой накопления частных средств, способных превратиться в капитал, независимый от центроверха («государства»). Этот процесс должен был быть поставлен под контроль. Кем? КГБ, МВД, Комитетом партконтроля и контрразведкой; скорее всего, последним в острой конкуренции с первым. В острой ситуации второй половины 1980-х годов во время «эвакуации режима» «теневая экономика» стала спасительной зоной помещения «средств партии», как во второй половине 1970-х – неожиданно пришедших и не вполне учтённых нефтедолларов. Такая подзаконная экономика превращалась во внезаконную или даже надзаконную.
