Андрей Ильич Фурсов — системный взгляд на феномен русской власти, от Ивана Грозного до наших дней. Исправления социализма рыночными методами. Закукливающаяся система.
Закукливающаяся система, утрачивающая внутренние стимулы развития, начинает развиваться по чужой логике, по логике внешней по отношению к ней и нередко враждебной к ней или, как минимум, несовместимой с ней системы. Как отмечают И.Ю. Сундиев и А.Б. Фролов, в результате проникновения чужого в утрачивающую свои смыслы и содержание систему эта последняя начинает приобретать аномальную форму , меняется не только социотип, но также психотип, а в крайних случаях – генотип. По любому начинается процесс упрощения системы, проедания её субъектом, потерявшим цель, а следовательно, субъектные качества и превратившимся в патологического актора мародёрско-паразитического типа. С определённого момента, поскольку почти ничего не создаётся, единственным способом существования такого актора становится безудержное и бесконтрольное в режиме социального безумия проедание-разграбление-разрушение уже созданного. По сути это кризисная фаза развития с потенциалом превращения в терминальную. В любом случае она характеризуется учащением негативных явлений и ростом ориентации различных слоёв на пассивные формы поведения и потребления. Потребление и передел почти полностью торжествуют над производством (созиданием).
В этом плане интересно взглянуть на историю Большой системы «СССР» сквозь призму соотношения производственных и потребленческих ориентаций социума, прежде всего его верхов. 1930–1950-е годы – это, безусловно, период торжества производственных ориентаций над потребительскими. В 1960-е годы возникло нечто похожее на меняющееся равновесие, а 1970–1980-е – это победа потребленческо-трофейных ориентаций. Недопотребление 1930–1960-х годов в ситуации утраты смыслов и целей общества в 1970-е годы обернулось, с одной стороны, перерождением верхов, с другой, безудержной погоней значительной части населения за материальным, за «шмотками», за «дефицитом»; маятник качнулся в противоположную сторону: идеологизация 1930–1950-х годов обернулась деидеологизацией и ростом цинизма и пофигизма, то есть социальной патологизацией. При таких настроениях рынок и примитивно, в виде сырно-колбасного изобилия, воспринимаемый капитализм показались желанными огромной массе населения как либо альтернатива социализму, либо (чаще) как желанная добавка к его завоеваниям, которые население СССР стало воспринимать как данность, как то, что будет всегда.
Все эти изменения, однако, вплоть до конца существования СССР имели своей основой производство. А вот в РФ в основе триумфа потреблятства лежало уже не столько производство, сколько эксплуатация природы, «проедание» созданной в советский период производственной базы, экспроприация населения, то есть социально узаконенный грабёж (обнулившее сбережения повышение цен в 1992 г., залоговые аукционы и многое другое).
Результаты отказа в конце 1960-х годов от перехода к посткапитализму не замедлили сказаться: номенклатура стала пытаться решать проблемы структурного кризиса социализма несоциалистическими методами – рыночными, т.е. такими, которые в СССР традиционно считали капиталистическими. Ещё в самом начале 1960-х годов в ходе дискуссий о путях развития советской экономики, ряд экономистов (в частности, Е.Г. Либерман) верно указывали на реальные проблемы и сбои тогдашней модели социалистического планирования, говорили о необходимости отхода от планирования и «внедрения элементов рыночного регулирования». В отличие от этого система ОГАС В.М. Глушкова предлагала социалистическое планирование более высокого, «кибернетического» уровня.
Отказ от неё объективно толкал номенклатуру в рыночном направлении, тем более, что по уровню культуры и мышления (прежде всего стратегического) послесталинское советское руководство реально не представляло себе, что такое капитализм, в лучшем случае полагало, что это нечто вроде НЭПа, который многие из них помнили. Оно просто не понимало, что никакие «элементы» чего-либо невозможно внедрить в ту или иную систему, поскольку либо они станут элементами этой системы, утратив своё качество (так и произошло с провалившейся так называемой «реформой Косыгина»), либо сломают систему (как это произошло в 1987–1991 гг.); наконец, плохо просчитывало последствия своих шагов. А вот умные и дальновидные современники хорошо представляли, чем грозит советскому обществу рыночнизация под маской демократии. Ещё в 1971 г. экономист Я.А. Певзнер писал в дневнике, что последствия будут таковы: «С государственной точки зрения развал немедленный и неотвратимый: кроме Белоруссии все вышли бы из Союза… В социальном смысле – немедленное и неотвратимое возрождение мелкой собственности и крупной частной торговли. В общежитейском смысле – все потенциальные силы гангстеризма во всех его разновидностях в действии». И ведь как в воду глядел!
Практически все попытки «усовершенствовать социализм» в СССР на рыночных рельсах провалились. Это и «реформа» Косыгина – Либермана (на Западе эту совокупность разрозненных, плохо продуманных и мало связанных мер назвали «либерманизацией» советской экономики) 1965–1971 гг.; реформа оптовых цен 1967 г.; ряд других мероприятий. Неудивительно, что «реформа» с её псевдорыночными методами уже в 1971 г. зашла в тупик и была свёрнута, поскольку создавала больше проблем, чем решала, – причём проблем как общеэкономического характера для общества в целом, так и социального характера для номенклатуры; в частности, номенклатура стремилась не допустить увеличения общественной роли научно-технических кадров и самостоятельности трудовых коллективов. Впрочем, в этом плане страхов было больше, чем реальной угрозы: псевдорыночные мероприятия не могли стать серьёзным фундаментом для подобного рода изменений.
Какое-то время экономический курс номенклатуры топтался на месте, однако произошедший (точнее: созданный заинтересованными группами по обе стороны не только океана, но и, по-видимому, «формационного барьера») нефтяной кризис 1973–1974 гг. принёс СССР огромные доходы (только в 1974–1975 гг. порядка 170–180 млрд незапланированных «нефтяных» долларов). Это имело троякий результат. Во-первых, какая-то часть номенклатуры успокоилась и решила, что на нефтяных деньгах можно жить долго, а потому не стоит заморачиваться по поводу «реформ», «совершенствования социализма» и т.п. «Симплициссимус» Н.В. Подгорный – председатель Президиума Верховного Совета СССР и по совместительству главный доминошник Политбюро ЦК КПСС – почти афористически сформулировал эту мысль в разговоре с А.Н. Косыгиным.
Во-вторых, определённая часть номенклатуры (а вместе с ней – определённый сектор советской экономики) начала ускоренно интегрироваться в мировой рынок по нефтяной линии, функционально превращаясь в советский сегмент мировой капиталистической корпоратократии с вовсе не антикапиталистическими интересами. Таким образом, к сегментам номенклатуры, связанным с мировым капиталистическим классом по линии финансов и торговли драгметаллами и алмазами, добавился нефтяной сегмент, что, безусловно, подтолкнуло процесс интеграции СССР в мировую капсистему, а часть советской номенклатуры, пусть функционально, – в мировой капиталистический класс. В перспективе это стало дополнительным, внешним фактором превращения социалистического застоя в капиталистический откат, плоскостного аттрактора – в деградационно-примитивный.
В-третьих, при всём провале косыгинской реформы принципы её проведения внедрили в головы многих партноменклатурщиков и хозяйственников, не говоря уже о части совинтеллигенции, мысль о принципиальной возможности исправления социализма рыночными методами. Такая постановка вопроса имплицитно предполагала в качестве бесспорных три тезиса: а) социализм – неправильный строй, подлежащий исправлению; б) средства исправления – рыночные, несоциалистические; в) следовательно, правильная экономика – рыночная, а правильный строй – капитализм (поскольку в советском сознании, будь то простой люд, научный или номенклатурный, рынок ассоциировался с капитализмом). Таким образом, в идеологическом плане последствия косыгинской реформы оказались – так вышло – не чем иным, как диверсией, результаты которой сработали в годы перестройки на разрушение системы и реставрацию полукапитализма в уродливых и криминальных формах. О потенциале «буржуазного перерождения» верхушки в лице её второго (дети) и третьего (внуки) поколения я уже не говорю.
Интересно, что в своё время возможность и даже высокую вероятность капиталистического реванша в СССР предсказал не кто иной, как Л.Д. Троцкий, а опасения такого рода высказывал не кто иной, как И.В. Сталин. Как мы видели, отказ от посткапитализма совпал (вовсе не случайно) с завершением к середине 1960-х годов оформления номенклатуры в слой-для-себя, в квазикласс, после чего началась её инволюция или, если угодно, контрэволюция; контр – с точки зрения логики системного антикапитализма, который в этом процессе начал утрачивать черты и системного целого, и антикапитализма. Закономерным финалом стали горбачёвщина и ельцинщина. Начальную фазу процесса перерождения, отчасти смазанную, отчасти затушёванную борьбой за власть в 1930-е годы (то есть тем, что пытаются представить в виде «сталинских репрессий», Большого террора и т.п.) и Великой Отечественной войной, зафиксировал в конце 1930-х годов Троцкий. Уже тогда он писал: «Режим СССР заключает в себе… ужасающие противоречия… он продолжает оставаться режимом переродившегося рабочего государства. Политический прогноз имеет альтернативный характер: либо бюрократия, всё более становящаяся органом мировой буржуазии, опрокинет новые формы собственности и отбросит страну к капитализму, либо рабочий класс разгромит бюрократию и откроет выход к социализму».
Как мы знаем, в истории СССР в конечном счёте реализовался первый вариант: всё с той же середины 1960-х годов, а отчасти раньше советская номенклатура интенсифицировала процесс своей интеграции в мировую капиталистическую систему, определённая часть номенклатуры действительно стала функциональным органом мировой буржуазии и, совершив в 1989–1993 гг. контрреволюционный поворот, отбросила страну в дикий, отсталый, кланово-криминальный олигархический квазикапитализм.
Выходит, по логике Троцкого, рабочий класс потерпел поражение? Не совсем точная формулировка. Ведь сам Троцкий в одной из последних, «закатных» своих работ объяснял перерожденческие процессы в СССР следующим образом: «Мы вынуждены будем признать, что дело не в отсталости страны и не в империалистическом окружении, а во врождённой неспособности пролетариата стать правящим классом». Откуда же поражение, если рабочий класс исходно, имманентно не мог стать правящим классом? Здесь необходимо добавить следующее. Во-первых, дело, конечно же, отчасти и в отсталости, и в империалистическом окружении. Во-вторых, если пролетариат исходно неспособен стать правящим классом, то: а) какова природа русской революции октября 1917–1922/1939 гг.?
б) какова была социальная природа советского общества во времена НЭПа, когда Троцкий был у власти? Ведь перерождение началось уже тогда – НЭП был его формой. Этот процесс, в частности, великолепно изобразили в один и тот же год в художественной литературе в романе «Зависть» (1927 г.) Ю. Олеша, показавший, как вчерашние революционеры-борцы против «толстяков» Просперо и Тибул превращаются в новых «толстяков», а в научной – Ю. Ларин (Лурье) в работе «Частный капитал в СССР»;
в) кто может быть реальным субъектом создания новой, то есть посткапиталистической системы? Сама буржуазия, которая в таком случае самоуничтожается как буржуазия, перестаёт быть таковой?
Оставляя эти вопросы без ответа – для дискуссии, зададимся другим вопросом: понимал ли Сталин угрозу перерождения номенклатуры и поворота социализма в сторону капитализма? Безусловно, понимал, не хуже, чем Троцкий. Именно этим пониманием продиктована его теория усиления классовой борьбы по мере продвижения по пути социалистического строительства. Вождь, конечно же, имел в виду формирование того слоя, который он именовал «проклятой кастой». Сталин, по-видимому, полагал, что жёсткий контроль со стороны «подсистемы страха» над партноменклатурой позволит отсекать загнивающие сегменты; кроме того, в конце 1940-х годов он вернулся к своей идее конца 1930-х о перемещении реальной власти от партаппарата, партноменклатуры, которой оставлялись идеология, пропаганда и подготовка кадров, в Совет министров. Однако после смерти Сталина партаппарат во главе с Хрущёвым взял верх, подмяв под себя и «подсистему страха» (после убийства Берии в 1953 г.), и Совет министров (1955 г.), и армию (1957 г.).
Отказ номенклатуры от посткапиталистического перехода происходил в условиях нараставшего с начала 1960-х годов идеологического и идейного кризиса советского общества (и самой номенклатуры), кризиса советского общественного сознания. Более того, данный отказ этот кризис углубил, обострил и расширил. В то же время он стимулировал размышления и дискуссии о том, как должно развиваться советское общество, какими путями идти в будущее. Споры эти велись в среде интеллигенции и, повторю, их общим фоном были негативные изменения в социуме и общественном сознании; прежде всего, речь идёт об утрате частью общества (в том числе частью номенклатуры и интеллигенции) веры в советскую идеологию, в идеалы социализма. Это проявилось, например, в праздновании 50-летия Октября (1967 г.) и в ещё большей степени – 100-летия со дня рождения В.И. Ленина. Эти помпезно отмечаемые властью события породили массу анекдотов, снижающих, профанирующих («карнавализирующих») идеологию и саму власть, показали, что помимо революции и социализма нужны ещё и иные сплачивающие ценности, непосредственно связанные с общей памятью и идентичностью. Такой ценностью на рубеже 1960–1970-х годов становится Великая Отечественная война, победа в ней – наша Победа.
Не имея более сдержек и противовесов и утратив страх, номенклатура к середине 1960-х годов в целом завершила тот путь, на который вступила ещё при Сталине и который Сталин пытался заблокировать, однако слой оказался сильнее и не позволил антикапиталистической системе превратиться в посткапиталистическую, сначала законсервировав процесс («застой»), а затем активизировав классовую борьбу – свою, в своих интересах борьбу, sein Kampf развернул его в противоположную сторону («перестройка»).
Пророческими оказались слова вовсе не друга России и русских Троцкого: «Советская олигархия имеет все пороки старых господствующих классов, но не имеет их исторической миссии». Постсоветская олигархия – фарсовое проявление этой трагической ситуации, мы имеем дело уже не с перерождением, а с социальным вырождением. Если в 1960–1970-е годы на смену сталинским «соколам» и лауреатам пришли их дети-мажоры (за энным количеством исключений – «социальный хлам», как заметил в своём дневнике актёр Г. Бурков), если в 1970–1980-е годы настало время «внуков»-дельцов и фарцовщиков по сути, по жизни, то в 1990-е – нулевые годы им на смену пришли бандиты, бригады различных социальных уровней и рангов, начавшие грабить и распродавать советские активы. Пророческими оказались и слова Сталина, незадолго до смерти обращённые к соратникам, – слова о том, что после его смерти империалисты их как котят обманут и передавят. Впрочем, нередко обманывают тех, кто готов обмануться, в том числе и из-за корыстных социально-групповых интересов.
Иными словами, на рубеже 1960–1970-х (и тем более в 1970-е годы) революционно-социалистической героики, связанной с ней романтики, уже не хватало, и номенклатурные идеологи сделали ставку на героику Великой Отечественной. Это был не только правильный ход, но и восстановление исторической справедливости по поводу роли и значения Великой Отечественной войны не только в советской, но вообще в русской истории. Проблема, однако, заключалась в том, что из советского общества 1960-х уходила не только революционно-социалистическая героика, но героика вообще, и это чётко отразилось в киноискусстве. «Галерея мужественных образов героев революции, войны и первых пятилеток, – пишет В. Белов, – сменилась в конце 60-х годов обыденными персонажами, изображавшими портреты наших современников – обычных рабочих и служащих. Что же это были за портреты? Безвольный и бесхарактерный Аркадий из фильма “Начало”, бестолково мечущийся между двумя властными женщинами; ни рыба ни мясо, да вдобавок ещё и пассивный пьяница Женя из культовой комедии “Ирония судьбы”, “мужественно” покинувший в одну ночь сразу двух своих “ненаглядных”; тяжело пришибленный жизнью, с вечно заискивающей улыбкой и бегающими глазками убогий Толик из “Служебного романа”, безуспешно пытающийся сделать карьеру альфонса; недотёпа Вася со своим соседом дядей Митей из фильма “Любовь и голуби”, вынужденные затравленно прятаться от своих собственных законных жён, чтобы пропустить по кружечке пива в выходной день, и многие другие, представляющие собой жалкую пародию на сильную половину рода человеческого».
Разумеется, одной из причин такой метаморфозы послевоенного поколения – прав В. Белов – стало то, что острый послевоенный дефицит на мужчин снизил планку предъявленных к советским мужчинам качеств. Плюс преимущественно женское окружение и женское же по преимуществу воспитание подрастающих мальчиков, превращение школьного учителя в женскую профессию плюс трусливый избыточный пацифизм («лишь бы не было войны») – всё это вело и к демаскулинизации, и к дегероизации. Однако главной причиной дегероизации было то, что в середине – конце 1960-х годов номенклатура своим бытием, своими интересами, своей психологией закрыла героическую (сталинскую) фазу советской истории и не допустила возникновения другой героики, которую описали и предсказали советские фантасты второй половины 1950-х – начала 1960-х годов и которую можно было бы осуществить на фундаменте научно-технических достижений Глушкова, Филимоненко, Челомея и многих других.
