Андрей Ильич Фурсов — системный взгляд на феномен русской власти, от Ивана Грозного до наших дней. Опять наверх попёрла лабуда.
Однако, решая экономические проблемы системы в качестве спасательного пояса, «теневая экономика» топила её социально: коррупция, подрыв морали (доход среднего теневика в 5–10 раз превышал доход среднего советского гражданина), внелегализация/криминализация социальных процессов. Поддержание застойно-плоскостного аттрактора «на свету» в определённой степени поддерживалось социальной энтропией «в тени». А перелёты «из света в тень» и назад ещё больше разлагали верхушку. Важный сегмент верхних слоёв всё больше жил по законам «тени», и контакты с Западом только усиливали эту тенденцию, выковывая целое поколение советских негодяев-терминаторов системы. Впрочем, она их и породила – как и свою «тень», теневую, т.е. подзаконную экономику. И когда встала задача превращения в собственников и перехвата управления страной, эта экономика стала одним из средств, рычагов. Надо было, помимо прочего, только поменять/уничтожить советские законы, прежде всего те, что регулировали экономику (например, на июньском пленуме 1987 г.), и создать хаос, «возрастающее расхождение элементов системы», как сказал бы А. Богданов. «Тень» перестала знать своё место, а результат – в 1990-е – чётко определил М. Ножкин: «Опять Россию словно леший сглазил, опять наверх попёрла лабуда».
Особенность большой части нынешней лабуды заключается в её негативном отношении – от неприязни до ненависти – к России вообще и к СССР, в котором они родились. Причина понятна: кем эти персонажи были в СССР? Кем бы они остались, если бы Союз сохранился? Кем им и положено быть – неудачниками, шлемазлами, лузерами: кто-то продолжал бы завлабствовать; кто-то – преподавал бы научный коммунизм или марксистско-ленинскую философию в непрофильных вузах и, пуская злобные слюни, втихаря читал антисоветскую и русофобскую литературу; кто-то торговал бы цветами или поддельными джинсами, время от времени покуривая травку; кто-то пытался бы совращать девочек или мальчиков после произнесения прочувствованных речей на комсомольских активах районного масштаба.
Разве могут те, кто сегодня выскочил из грязи, признать, что в советское время они были неудачниками? Конечно, нет. Легче обвинить во всех личных бедах систему, которая их не оценила, которая, подумать только, призывала к творчеству и хотела, чтобы граждане были творцами, словно бросая им в лицо, подобно швейковскому капралу, его бессмертное: «Помните, скоты, что вы люди» (в данном контексте не имеет значения, что сама система нарушала свои же призывы и принципы). А какое творчество может быть у тех, о ком, например, немецкая газета написала, что в Германии его не взяли бы даже бухгалтером на захудалую мыловаренную фабрику? Характерная черта всей этой бездари, всех этих позднесоветских маргиналов, которые в постсоветской реальности так и остались маргиналами, только с деньгами (которые ещё как пахнут), в – ненависть к интеллекту, к образованности, к высокой культуре, в конечном счёте – к уму. Их любимый вопрос-присказка: «Если ты такой умный, то почему такой бедный?» Невдомёк этим кармическим троечникам, что почти 200 лет назад на этот вопрос ответил Талейран: «Для того чтобы иметь много денег, не надо иметь много ума, а надо не иметь совести». Социальная пена её и не имеет.
И вот теперь эта пена, поднятая во власть исторической бурей, мстит. Мстит России реальными делами. Мстит народу, на который всегда смотрела свысока, как на лохов, созданное которыми она разворовывает, распродаёт и проедает. Мстит СССР – словами: чернухой, ложью, клеветой. Разумеется, шакалы могут обтявкивать льва, если он мёртв; однако лев, даже мёртвый, остаётся львом – таким его и запомнят, а шакальё останется шакальём – и именно такими запомнят их. Но вернёмся к номенклатуре.
Решать накапливающиеся проблемы своего «пирога» путём усиления эксплуатации номенклатура в условиях социализма не могла – на пути стояли не только официальная идеология, но вся структура общества, вся его история с колоссальными социальными завоеваниями, к которым, впрочем, население привыкло как к данности, как к чему-то, что есть и будет всегда. Говорят, одним из любимых тостов Брежнева был следующий: «Все в России хорошо жить не могут. Только некоторые. Выпьем за то, чтобы быть среди них» (или что-то в этом роде). Но в том-то и штука, что выбранный номенклатурой экстенсивный, застойно-плоскостной вариант в перспективе ставил под вопрос «быть среди них» и он начинал всё больше звучать как «быть среди них или не быть?». Для Брежнева и его команды застойных лет (представленной немалым числом пенсионеров-доминошников, чья кармическая судьба – что-то вроде «дяди Васи-банщика» или баяниста на свадьбе, но поди-же – вознесло) хватило, отчасти нефть помогла. Однако nihil dat fortuna mancipio (судьба ничего не даёт навечно), застойный вариант, всё больше превращавшийся в пикник на обочине мирового развития (окончательно на эту обочину его отправили Горбачёв и Ельцин) не мог быть длительным, а шанс на реализацию вертикального (посткапиталистического) аттрактора, пути вверх был не просто упущен, а сознательно отвергнут.
Иными словами – налево пойдёшь… направо пойдёшь… «Налево» в данном контексте – качественное усовершенствование социализма, на что номенклатура была готова только на словах. «Направо» – два варианта: либерально-западнический и национально(державно)-неопочвеннический. Именно два эти варианта активно обсуждались определёнными сегментами советской интеллигенции с 1960-х годов в качестве желаемых путей, перспектив развития страны. Оба варианта, однако, предполагали смену идеологической легитимности режима. Причём неопочвеннический, с опорой на русскую традицию, – кардинальную. В частности, акцентирование в нём социальной справедливости и коллективизма («соборности»), формально совпадавшее с идеалами социализма, по сути не могло вдохновлять номенклатуру – напротив; вспомним тост Брежнева.
Либеральный проект был куда приятнее и приемлемее. Во-первых, внешне он казался менее воинственным и радикальным. Во-вторых, он мягко предполагал неравенство. В-третьих, происходя, как марксизм, из геокультуры Просвещения (по сути – «двоюродный брат» марксизма), он нёс в себе всё более манящий перерождающуюся номенклатуру образ Запада: «либеральный коммунизм», «либеральный социализм», «социализм с человеческим лицом» (читай: с либеральным), «рыночный социализм» – разве плохо? И «мостик» к либерализму есть – социал-демократия; то, что на Западе социал-демократы давно превратились в партии, по сути обслуживающие капитал, т.е. в социал-предателей, не смущало: ведь можно же договариваться с капиталом на международной арене, а почему на внутренней нельзя? Либерализм хорошо пахнет: французским парфюмом и коньяком, дорогими сигарами и дымком барбекю техасских ранчо. Показательно, что в интеллектуальной обслуге четырёх последних генсеков КПСС (а это почти три последних десятилетия существования СССР) доминировали те, кого называют «либералами-западниками» (разумеется, на советский манер) из Международного отдела ЦК КПСС. Все эти полужурналисты-полуучёные, получиновники-полуинтеллигенты-полуподлецы партийного типа, которые если что и любили русского, то икру и водку, как Нессельроде, которому светлейший князь Горчаков, говорят, заметил: нельзя есть и гадить в одном и том же месте – так поступают только свиньи. По сути у этой своры карьеристов и принципов-то с убеждениями никогда не было, о чём сегодня они без стеснения пишут в мемуарах, так же, как и о том, что потихоньку вписывали в доклады генсеков закамуфлированные пассажи из работ «буржуазных социологов» – и опять вспоминается: «Well done, Judas!».
Партийно-комсомольская, а отчасти и гэбэшная карьера на рубеже 1960–1970-х годов стала особенно привлекательной именно из-за возможности загранпоездок на Запад, т.е. из-за возможности представителей верхушки антикапитализма жить при капитализме, т.е. не по законам своей системы. О капитализме же любили говорить: «Да, разлагается, но как пахнет!». Речь, иными словами, идёт о формировании целого слоя привластной карьерной молодёжи с совершенно определённым «поворотом мозгов»; в стишке, сочинённом одним остроумным человеком, об этих «ребятах» говорилось, что они «румяные и левые» (под «левизной» в данном контексте понимаются либерализм и повёрнутость в сторону Запада), что «в глазах у них Тольятти и Торез и здоровый сексуальный интерес» (т.е. прикрываясь компартиями, ориентируемся на Италию и Францию, где наследниками Тольятти и Тореза со временем, «через такт» стали еврокоммунисты Берлингуэр и Марше, всё более разворачивающиеся в сторону Запада, плюс интерес к радостям жизни – привет Павке Корчагину и комсомольцам-добровольцам 1930-х годов). Как говаривал Бродский, «Молодёжь. Не задушишь, не убьёшь». Особенно номенклатурную с её железными зубами и готовностью самим убивать и душить ради её dolce vita.
И последнее по счёту, но не по значению. Номенклатурщики шкурой чувствовали: либерализм – это свобода без равенства, т.е. свобода не для всех, а для избранных, для тех, кто «равнее» и кто это властное «равнее» сумеет превратить в собственность. Для всё более осознающей себя как противостоящей народу номенклатуры, особенно для послевоенного её сегмента, и тех, кто ещё моложе, это было самое «оно». Это оказавшееся по своим последствиям почти стивенкинговским «оно» и «выстрелило» в перестройку, «прорабы» которой с самого начала знали, к чему всё идёт, и в послеперестроечные годы откровенно в этом признались. «Марксизм Яковлева-72» легко превращался в «либерализм Яковлева-87» и «либерализм гайдаро-чубайсов» (и их кукловодов)-92 и после. И даже возможность разгула русофобии в 1990-е годы прочитывается в яковлевской статье «Против антиисторизма», заложена в ней. Статья эта, помимо прочего, наметила главных противников номенклатуры в ситуации выхода из кризиса системного антикапитализма и превращения его в уродливый примитивно-криминальный квазикапитализм. Эти противники – с одной стороны – работники умственного труда высокоразвитых отраслей науки и техники (а потому эти отрасли и нужно будет рушить, превращая в «лихие девяностые» сверхдержаву в полупериферийную помойку и барахолку; с другой – русский народ с его традициями, тысячелетняя русская история.
Во-первых, потому что, как уже говорилось, русский народ, русская система жизни некапиталистична, антикапиталистична по своей сути; в России возможен капиталистический уклад, весьма специфический, а не органичный, как у англосаксов, но Россия в целом не может быть капиталистической – для неё это форма умирания; «капиталистический прогресс» для России есть мерило её регресса и деградации; то, что вместе с этим развивается процесс дегенерации верхов – слабое утешение. Во-вторых, в советский период традиционная русская ценность – социальная справедливость – получила современную идеологическую форму и отлилась в особую социально-экономическую систему, обретя цивилизационно-формационное единство, не лишённое, впрочем, острых противоречий. В-третьих, главным образом именно русские в РСФСР, Белоруссии и на востоке Украины в наибольшей степени воплотили советскость, а вот в общесоюзном масштабе «советский народ» как историческая общность нового типа провалился (тем более что в других республиках, в отличие от РСФСР, советское руководство поощряло развитие национальных форм, в виде которых развивался национализм); мы могли это наблюдать уже в конце 1980-х годов, а в 1990-е произошёл взрыв национализма, причём не столько антисоветского, сколько антирусского, в бывших республиках СССР – и в якобы «цивилизованной» Прибалтике, и на «полуцивилизованной» Украине, и в «четвертьцивилизованных» среднеазиатских «станах». А вот бóльшая часть русских и тех, кто реально относит себя к русской культуре и истории, действительно во многом стала советскими русскими (русскость приспособила под себя советскость) – непреодолимым барьером на пути регрессоров-капитализаторов.
Вышло так, что своей статьёй 1972 г. (тут уж даже не Крот Истории, который роет медленно, а улитка, которая медленно ползёт по склону Фудзи), причём часто люди не отдают себе отчёт в реальной направленности их действий, разве что порой лишь чувствуют, Яковлев предупреждал тогдашних формальных антикапиталистов и будущих капиталистов: «Внимание! Главная цивилизационная и одновременно классовая опасность для нас – русские с их патриархальными традициями». Яковлев, однако, слишком, на полтора десятка лет до прихода того времени, о котором вместе с М. Волошиным можно сказать: «Расплясались, разгулялись бесы. / По России вдоль и поперёк», забежал вперёд, его идеи пригодятся позже. А в 1972 г. казалось, что карьера из-за злосчастной статьи кончена – кончена карьера. Так сказать, выходило «Бедненький бес / Под кобылу подлез, / Понатужился, / Понапружился, / Приподнял кобылу, два шага шагнул, / На третьем упал, ножки протянул» (А.С. Пушкин). Выходило – но не вышло. Бес, точнее, как сказал бы Ф.М. Достоевский, бесёнок из неудавшихся, с насморком, смог подняться и, оглядываясь во гневе на систему, которой служил и от которой ожидал карьерной благодарности, неровной, хромой походкой заковылял, на тот свет. Заокеанный. Теперь предстояло делать карьеру в другой системе, откуда он вернулся уже заматеревшим, кандидатом в мастера «бесовского спорта».
После публикации статьи Яковлева разразился скандал. Задетые неопочвенники сигнализировали М.А. Шолохову. Тот, ознакомившись со статьёй, обратился к Л.И. Брежневу, дав жёсткую характеристику и статье, и её автору. Брежнев попросил (в данном случае – по сути дал указание, поскольку не любил напряжённостей, ссор, конфликтов, а Яковлев, выходило, именно это и спровоцировал) Суслова «разобраться с этим г…нюком». Вопрос обсуждался на секретариате и в Политбюро ЦК КПСС. Яковлев, естественно, получил втык; более того, его сняли с должности заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС и начал решаться вопрос о его трудоустройстве. Сначала планировалось назначить его ректором педвуза, и по сути это означало бы конец карьеры: с такой позиции дальнейшие перемещения – только вниз. И вот тут вмешался, по крайней мере внешне, случай. А скорее всего, не случай, а, возможно, какая-то невидимая или хорошо замаскированная рука организовала перевод Яковлева на работу по мидовской линии, причём не клерком средней руки со Смоленской площади, а послом в Канаду. Эта работа была менее престижной и менее многообещающей, чем в ЦК, но это, во-первых, был путь вбок, а не вниз; во-вторых, загранработа, да ещё послом, да ещё в Северной Америке, пусть и в тихой заводи Канады, но рядом с США, была престижной, больше походила на почётную ссылку, чем на наказание, и оставляла шансы на подъём в будущем. Создаётся впечатление, что кто-то постарался максимально вывести Яковлева из-под удара, вывести как потенциально ценного для решения определённых задач в будущем кадра и законсервировать его за границей, так сказать, про запас.
Чем-то всё это напоминает ситуацию с Михаилом Шемякиным. В 1971 г. он был выслан из СССР. Как вспоминает сам художник, высылке предшествовала беседа с гэбэшным чином, который объяснил Шемякину, недавно выпущенному из психушки (а до этого были аресты), желательность его отъезда за границу. К удивлению Шемякина сотрудник КГБ аргументировал это так. Он сказал, что коллеги-художники не успокоятся и не дадут Шемякину житья и постараются опять упрятать его в психбольницу, как они это уже сделали, правда, с помощью КГБ. К ещё большему удивлению Шемякина офицер КГБ сказал, что лет через десять в СССР произойдут серьёзные изменения, и вот тогда такие люди, как Шемякин, понадобятся, будут востребованы; а пока Шемякину лучше – от греха и коллег по живописному цеху подальше – отсидеться за границей; КГБ оформит это как высылку.
О чём говорит этот эпизод? Явно не о том, что какой-то офицер КГБ, испытывая личную симпатию к художнику, его таланту, решил спасти его от Системы – за подобного рода инициативу, даже за меньшую, в 1971 г. можно было, как минимум, лишиться погон. Поэтому речь должна идти о другом. Уже тогда на разных этажах Системы сидели люди, планировавшие долгосрочные и далеко идущие (если не кардинальные) изменения советской системы в определённом направлении – в таком, в котором, в частности, были бы востребованы люди типа Шемякина. Или Яковлева, тем более тоже обиженного Системой. В определённых обстоятельствах обиженные – ценнейшие кадры. Например, после ХХ съезда КПСС удивительным образом на должности режиссёров театров, других учреждений в сфере культуры стали назначать людей, родственники которых были репрессированы при Сталине (типичный случай – О.Н. Ефремов). В конце 1980-х – начале 1990-х годов на определённых должностях вдруг начали светиться бывшие диссиденты. И хотя их довольно быстро, употребив, задвинули, хотя тезис О. Маркеева о том, что постсоветская власть это незаконнорожденное дитя партноменклатуры и диссидентов, – преувеличение, в целом и в «оттепель», и в позднюю горбачёвщину, и в раннюю ельцинщину обиженные свою функцию выполнили. За что Яковлева обидела система? За то, что отстаивал генеральную линию в борьбе против опасных для номенклатуры явлений и тенденций? Такой человек в нужной точке земного шара, например, в Канаде, тесно связанной как с Великобританией, так и с США официальными (государство) и неофициальными (закрытые надгосударственные структуры мирового согласования и управления) отношениями, мог после определённой обработки начать выполнять важную функцию посредника между какими-то кругами западных и советских правящих групп, связанных более или менее длительными контактами, общим делом/бизнесом или даже общей историей, опрокинутой в будущее в виде некоего плана игры. Или даже так: Плана Игры (книгу Бжезинского с таким названием, предлагавшую по сути план-схему разрушения СССР, быстро перевели и издали в 1986 г. – к чему бы это?).
Яковлев, по всей видимости, и стал таким посредником, go-between, как говорят англосаксы; времени на завязывание связей и установление полезных контактов у него было много – в тихой (но не верьте этой тишине!) Канаде он просидел десять лет, почти до самой перестройки, оброс связями. В частности, подружился с премьер-министром Канады П. Трюдо, игравшим исключительно важную роль в закрытом контуре мировой власти и при этом демонстрировавшим тёплые чувства к России (он даже сыновей своих назвал Миша и Саша – выходит, тёзки Горбачёва и Яковлева).
Именно Яковлев принимал в 1983 г. в Канаде прибывшего с официальным визитом Горбачёва, с которым тет-а-тет вёл «доверительные беседы» о ситуации в СССР и о его будущем и, как он сам писал, они нашли общий язык; именно Яковлев вводил Горбачёва в круг явного и тайного канадского сегмента англосаксонской элиты. Уже в следующем после визита в Канаду 1984 году вследствие этого (в данном случае, по-видимому, после и именно потому) состоялась ещё одна поездка Горбачёва по англосаксонской линии – в Великобританию, где он встретился с М. Тэтчер. Смотрины прошли удачно: Тэтчер проинформировала Рейгана о том, что Горбачёв – тот человек, с которым можно иметь дело, и уже вскоре ещё при живом К.У. Черненко вице-президент Дж. Буш заявит своим советским собеседникам, что именно Горбачёв будет следующим генеральным секретарём ЦК КПСС.
«Это мы сделали Горбачёва президентом», – скажет позже Тэтчер. И даже если «железная леди» перебирает, то ненамного. Определённые круги на Западе действительно были заинтересованы в восхождении Горбачёва, и он не обманул их надежды, а точнее, не нарушил планы и даже «перевыполнил норму». Ну а важнейшей, возможно, поворотной вехой к этой сверхнорме стал «Canadian connection» – канадский визит 1983 г., канадские беседы с Яковлевым, оказавшимся в стране кленового листа из-за статьи в «Литературной газете». И опять же: как тут не поверить в роль нечаянно растоптанной бабочки в определении хода событий? Правда, похоже, что в данном случае бабочку подложили намеренно, но случай, как известно, помогает подготовленному. Яковлев и Горбачёв были готовы.
Вскоре после визита Горбачёва в Канаду Яковлев был отозван в Москву и уже в мае 1983 г. назначен директором Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР, а уже в следующем, 1984, году был избран член-корреспондентом АН СССР. Была и сохраняется такая практика у советских и постсоветских чиновников от науки – избираться в членкоры и действительные члены/академики Академии наук; именно засилье чиновных «по происхождению» членов по сути и убило Академию как социальный институт, сделав лёгкой добычей проходимцев и мародёров: последние – 2017 г. – скандальные выборы подтвердили это с сюрреалистической прямотой. В 1990 г. Яковлева избирают уже в академики. На момент назначения директором ИМЭМО у Яковлева был серьёзный конкурент – действительно настоящий, талантливый учёный-экономист, а не чинуша-пропагандон, С.М. Меньшиков, однако протолкнули Яковлева.
С 1984 г. начинается стремительная карьера Яковлева: Канада стала не местом ссылки, а трамплином – это о роли верхушки Запада в тех процессах, которые развивались во властных коридорах позднесоветского общества. В том году он становится депутатом Верховного совета, а по партийной линии его наряду с такими людьми, как Г.А. Арбатов, А.Е. Бовин и др. (позже они проявят себя так же, как и Яковлев), ещё раньше включили в Комиссию по подготовке новой программы КПСС. Получив первую (предварительную) версию новой программы, сварганенную людьми типа Яковлева, С.М. Меньшиков, работавший тогда в Международном отделе ЦК КПСС, подверг её жёсткой критике. По мнению учёного, опубликовавшего часть своих заметок в журнале «Коммунист», программа явно угрожала стране капиталистической реставрацией, поскольку не учитывала наличия теневого сектора экономики. (Знал ли Меньшиков, кто реально контролирует подзаконно-теневой сектор экономики СССР и как он связан с надзаконным? Скорее всего, знал, иначе не написал бы об угрозе капитализма.)
Яковлев был в ярости от заметок Меньшикова, однако убрать его ему удалось только после прихода Горбачёва к власти: в 1986 г. без объяснения причин Меньшиков будет освобождён от должности и отправлен всего лишь консультантом в издававшийся в Праге общий журнал соцлагеря «Проблемы мира и социализма». В том же году Меньшиков выпустит работу «Экономика без будущего?», в которой проанализирует те тенденции в развитии капитализма, которые несут угрозу социалистической системе. По сути это будет предупреждение, которое не захотят услышать или сделают вид, что не слышат, – «Аннушки» ещё не пролили масло, но уже заготовили его впрок.
Меньшиков переживёт Яковлева на девять лет, будет много и плодотворно работать в России и за рубежом, напишет целый ряд отличных научных работ и несколько романов. Наука, безусловно, выиграла от того, что этот человек выпал из властно-чиновной колоды. Наука – выиграла. СССР и Россия проиграли. И, конечно же, выиграли яковлевы.
С приходом в Кремль Горбачёва карьера Яковлева взлетела со «второй космической»: 1985 г. – зав. Отделом пропаганды ЦК КПСС. Как тут не вспомнить: «и возвращается пёс на блевотину свою» – Пр. 26:11, особенно если учесть, что такому псу во 2 Пет. 2:22 уподобляется отступник, отказавшийся от христианской веры; «Отступник» (третья часть трилогии о предательстве) – именно так назвал Ю. Квицинский свой роман о Яковлеве – там он проходит под фамилией «Тыковлев». 1986 г. – секретарь ЦК КПСС по идеологии; 1987 г. – член Политбюро ЦК КПСС.
О деятельности Яковлева в 1987 г. можно сказать: «Фантомас перестройки разбушевался». Он организует идеологическое наступление на советскую систему и идеологию по всем фронтам, начатое им ещё в мае 1986 г. на V съезде Союза кинематографистов СССР. Внешне съезд выглядел как бунт «демократов-перестройщиков» против «ретроградов». Лишились своих должностей, подвергаясь порой прямым оскорблениям, известнейшие режиссёры С.Ф. Бондарчук, С.И. Ростоцкий, Л.А. Кулешов и др., по поводу которых было ясно – горбачёвско-яковлевскую перестройку, объективно ведущую страну и систему к катастрофе, они не примут. В результате было избрано проперестроечное руководство Союза во главе с первым секретарём режиссёром Э. Климовым. После съезда он в некотором недоумении сказал нечто вроде «Что же мы наделали?». На что режиссировавший ход съезда Яковлев со снисходительной улыбкой переспросил: «Вы наделали?». И добавил: «Это – мы наделали». Климов и Кº оказались пешками в серьёзной игре, как и вся либеральная совинтеллигенция, работая на акцию прикрытия; базовой операцией – дележом активов и взятием реальной власти – были заняты серьёзные люди, а не попрыгунчики, считавшиеся творцами искусства и Истории. Кстати, именно Яковлев стоял за травлей фильма Н. Бурляева «Лермонтов». Яковлев и его команда расшатывали ценностную, моральную систему советского общества. Без этого невозможно было выиграть битву за свержение социалистического строя. Как писал знаменитый социолог Р. Михелс: «Ни одна социальная битва в истории не выигрывалась когда-либо на длительное время, если побеждённый уже до этого не был сломлен морально. Борьба за массы начиналась с борьбы за её моральные и культурные ценности».
Свои действия Яковлев обосновывал, убалтывая руководство СССР и прежде всего Горбачёва и его главного советника, а по сути начальника – жену Раису Максимовну – сначала разговорами о необходимости исправления социализма, а позднее о необходимости отказа от него. Подобно крысолову-дудочнику он, подгоняемый злой волей своих хозяев в СССР и за рубежом, вёл ведомых на всё большие и большие глубины – пока они не захлебнулись. Вольнó было потом Раисе Максимовне жаловаться на то, как их с Мишей обманули – и прежде всего Яковлев: обманывают того, кто хочет обмануться, кто верит в то, что колпачок (дурацкий) действительно стоит четыре сольдо, а на Поле Чудес (т.е. на помойке Страны Дураков) можно, закопав социалистические червонцы, вырастить капиталистическое золотое дерево. Опытный пропагандист сработал на славу, «…чем Тыковлев, – пишет Ю. Квицинский, – не подходит на роль новоявленного крысолова из старой немецкой сказки? Он играл на своей дудочке при всех начальниках и во все времена. Играет и сейчас. Мелодия одна: верь мне, иди за мной, где хорошо будет… А сам потом в сторону прыснет…». Кстати, сделав своё дело, Яковлев после 1991 г. ушёл в тень – в сторону прыснул.
Будучи секретарём по идеологии, Яковлев активно вмешивался в другие сферы: в международные отношения – здесь он выступал за всемерное развитие отношений с Западом и Израилем – и даже в военные дела. Не будучи военным и даже не отвечая за эту сферу в Секретариате и Политбюро ЦК КПСС, он принял активное участие в чистке генералитета, последовавшей за нашумевшим делом Руста. 28 мая 1987 г. в центре Москвы на Васильевском спуске приземлился лёгкий самолёт «Сессна», пилотируемый гражданином ФРГ Матиасом Рустом. Немец вылез из самолёта и в 19.10 уже раздавал автографы на Красной площади, за этим занятием и был арестован. Полёт Руста был обставлен более чем символично. Из Гамбурга Руст перелетел в Исландию, где посетил Хёвди – место близ Рейкьявика, где в 1986 г. состоялась встреча Горбачёва и Рейгана. Официально эта встреча вроде бы не привела ни к каким серьёзным результатам: официальные сообщения были скупы, в них акцентировалось то, что это первый шаг, так сказать заявление о благих намерениях, важное само по себе – и ничего более. Много позже Горбачёв, однако, обмолвился, что в Рейкьявике стороны зашли так далеко, что пути назад уже не было. И как же это согласуется с переговорами? С официальными – никак; штука, однако, в том, что наряду с официальными протоколируемыми переговорами велись неофициальные непротоколируемые. И мы можем только догадываться, о чём там шла речь, о чём договаривались, на каких и на чьих условиях. Но, как говорили в древнем Риме, даже тонкий волосок отбрасывает тень.
Дальнейшие события («тень») показали: речь шла прежде всего о будущем СССР и мировой социалистической системы. Стороны зашли так далеко – проговорился Горбачёв, – что повернуть назад после Рейкьявика действительно было уже невозможно? Невозможно именно для Горбачёва – у Рейгана оставалось пространство для манёвра, тем более что, как умелый актёр-лицедей, он умел блефовать и в личном противостоянии просто «сделал» ставропольского комбайнёра с характерным прозвищем «Миша-конвертик». И уж совсем неслучайно, что именно в «рейкьявикском» 1986 г. Яковлев стал секретарём ЦК КПСС.
Как позднее говорил Руст, в Хёвди он проникся «духом Рейкьявика» и решил лететь в Москву. Летел он через Берген и Хельсинки, а затем над территорией СССР по весьма сложно и хитро, как показал позднейший анализ, проложенному маршруту, спланировать который любителю Русту было не под силу (достаточно посмотреть на этого недоделка, который уже после освобождения из советской тюрьмы, вернувшись в Германию, угодил на четыре года уже в немецкую тюрьму, за то, что ударил ножом отказавшуюся пойти с ним на свидание девушку, а в 2001 г. опять предстал перед судом, поскольку украл свитер в магазине – чем-то всё это напоминает придурка ван дер Люббе, якобы поджигавшего Рейхстаг в 1933 г., да и вся история попахивает «поджогом Рейхстага») – нужна команда профессионалов. Над территорией СССР «Сессну» могли неоднократно сбить, но не стали, а просто следили. Официальное объяснение – из-за боязни международного скандала, как в случае с американской провокацией с южнокорейским «Боингом», сбитым советским лётчиком 1 сентября 1983 г. – выглядит крайне неубедительно: «Сессна» – не «Боинг» со множеством пассажиров; к тому же можно не сбивать, а принудить к посадке. Но не принудили – вот и «доследили» до посадки на Красной площади.
