Андрей Ильич Фурсов — системный взгляд на феномен русской власти, от Ивана Грозного до наших дней. Расцвет теневой экономики.
Эрозия общественной морали усиливалась и зафиксированной в новой программе КПСС (XXII съезд, 1961 г.) установке на создание по сути социалистического варианта общества потребления (тезис о том, что одна из главных задач партии – обеспечить удовлетворение растущих материальных потребностей советских граждан). В то же время в СССР система массового производства требуемых товаров потребления не была достаточно развита, существенно отставала от роста запросов граждан, на всех не хватало, и нехватка компенсировалась «в тени» общества – теневым способом. Уже в 1970-е годы мы имели расцвет теневой экономики, которую на самом деле контролировали и использовали в своих интересах определённые структуры и группы Системы, главным образом – охранительные, что способствовало их разложению. Тем более что, как известно, пороки любых систем и так концентрируются в подсистеме защиты, и если (когда) начинает разлагаться инквизиция, церкви конец.
Удивительно ли, что социалистическое общество потребления, заявленное де-факто XXII съездом, уже через десяток лет обрело вполне различимые очертания в виде слоя советских «лавочников»? Только их экономической базой были не производство и собственность, а распределение, не официальный сектор, а теневой.
Потребности «лавочников» формировались не системой работ советского общества с его приматом производства средств производства, а системой работ капиталистического Запада, выглядевшего в глазах этой публики как шмоточный (а следовательно, и социальный) рай. Удовлетворение материальных потребностей оказалось тесно связанным либо с капиталистической заграницей, либо с тенью, изнанкой социализма. «Лицевому» социализму в такой ситуации места вообще не оставалось. И если в 1960-е в Москве за валюту и чеки «Берёзки» можно было купить многое, то в 1970-е – практически всё. Но могли это себе позволить далеко не все, а только те, кто был связан по работе с заграницей и фарцовщики различного рода. Впрочем, и эта публика не могла позволить себе в плане удовлетворения материальных потребностей то, что было доступно номенклатуре.
Сформировавшийся в 1970-е годы слой советских лавочников, о котором уже тогда написал в своём дневнике Леонид Филатов, обрёл несколько внешних символов, выражавших его суть и вкусы. Одним из таких символов писатель А. Константинов, автор ряда великолепных книг, включая блестящий политический детектив «Журналист», абсолютно точно назвал Аллу Пугачёву – символ «всепобеждающего хабальства»; когда примадонной становится тип вульгарно-скандальной бандерши – это, что называется, приехали. Место мастеров культуры уже в позднесоветское время постепенно начала занимать рвань. Именно это слово употребил Муслим Магомаев, отвечая в приватной обстановке (дело было в 1980-е годы) на вопрос, почему он перестал участвовать в концерта – уж 2–3 раза в год вполне мог бы: и голос, и мастерство, и здоровье позволяли. Не позволяли чувство собственного достоинства, эстетики и социальной брезгливости: Магомаев ответил, что не может выходить на сцену вместе с «этой рванью».
Каков слой, особенно ставший господствующим, такова и культура, точнее – в данном случае – «культурка-мультурка». Похабень 1990–2000-х годов выросла из сора 1970–1980-х годов, только тогда хабальство неолавочников сдерживалось остатками социальной дисциплины и идеологии, а после 1991 г. барьеры реальной культуры были сметены и трофейно-мародёрные установки стали доминантой даже в той области, которую называют культурой.
Номенклатура, декларировав заботу об удовлетворении материальных потребностей советских граждан, свои потребности удовлетворяла вовсе не декларативно (спецраспределители, закрытые магазины, загранпоездки). Ясно, что это не могло не порождать цинизм и безыдейность как на верхних, так и на нижних ступенях социальной пирамиды и противопоставлять номенклатуру и население. «Они уже и так при коммунизме живут» – так нередко народ характеризовал положение номенклатуры.
В 1977 г. партноменклатура сделает важный шаг на пути дальнейшего оформления особого положения себя в качестве квазикласса – конституционно ликвидирует определение советского государства как «диктатуры пролетариата». Вместо этого Советский Союз был провозглашён «общенародным государством», «ведущей силой которого выступает рабочий класс». Тут же подчёркивалось, что при этом, однако, «возросла руководящая роль Коммунистической партии – авангарда всего народа». Таким образом, рабочий класс был лишён положения субъекта диктатуры, ему была оставлена некая ведущая роль, а роль КПСС, напротив, возросла, причём в качестве авангарда уже не рабочего класса, а всего народа. Если ранее, по крайней мере, формально-теоретически руководящая роль компартии обусловливалась тем, что она выступала авангардной частью рабочего класса, то теперь эта роль приобретала самодовлеющий характер, что абсолютно адекватно отражало превращение партноменклатуры в квазикласс. А рабочий класс растворялся в народе, пусть и в качестве его ведущей силы, т.е. его роль и значение снижались. Более того, партия (партноменклатура) и пролетариат, ранее объединённые в диктатуре пролетариата, теперь как бы разводились.
Если Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков), ВКП(б) по Конституции 1936 г. осуществляла власть от имени пролетариата, с которым большевики связывали себя социально, политически и формально-идеологически, то по Конституции 1977 г. Коммунистическая партия Советского Союза, КПСС уже не связывала себя непосредственно с рабочим классом, что было альфой и омегой большевистской традиции. Впрочем, уже в 1952 г. на XIX съезде компартия перестала называться большевистской, поменяв название ВКП(б) на КПСС. По сути это был первый формальный шаг партноменклатуры в том направлении, которое привело к «депролетаризации» партии в Конституции 1977 г. – этому предшествовала «дебольшевизация», произведённая за четверть века до этого. Не случайно Сталин был против переименования партии, как и против созыва съезда в 1952 г. – он планировал более поздний срок; отсюда и его поведение на съезде, демонстративно отстранённое отношение к происходящему. Однако и по вопросу о сроках созыва съезда, и по вопросу изменения названия партии, устранявшего слово «большевистский», тесно связанное с народным социализмом, Сталин потерпел поражение от номенклатуры, как и в 1937 г., когда её верхушка сорвала его попытку провести закон об альтернативных выборах, а затем, для большей верности развернула массовый террор. На него Сталин с некоторым опозданием ответил террором по верхам, «огнём по штабам»; по завершении последнего началась «бериевская оттепель» 1938–1939 гг.
Вообще нужно отметить просто-таки удивительную десятилетнюю периодичность в действиях партноменклатуры по обеспечению/завоеванию квазиклассовых позиций, квазиклассового качества. В 1937 г. партноменклатура во главе с такими (будущими) «стахановцами террора», как Эйхе, Хрущёв, Постышев и другие, срывает попытку подведения юридического основания под социальную базу народного социализма. В 1947 г. саботирована инициатива Сталина по разработке новой, более демократичной Конституции и нового Устава партии; правда, здесь на партноменклатуру сработало ухудшение международной обстановки – начало Холодной войны. В 1957 г., разгромив так называемую «антипартийную группу», лидер партаппарата Хрущёв устранил тех деятелей, которые были связаны не просто со сталинской, а с большевистской эпохой в истории партии и СССР, с моделью «народного социализма», «последними солдатами» которого – как бы к ним ни относиться – были «антипартийцами»; только вот «анти» они были по отношению к «партии» номенклатурного социализма. В 1967 г., как уже было показано, партноменклатура заблокировала переход к посткапитализму, т.е. путь построения коммунистического общества. В 1977 г. брежневская Конституция зафиксировала «развод» КПСС как организации власти «номенклатурного социализма» и рабочего класса. Наконец, в 1987 г. июньский пленум ЦК КПСС своими экономическими решениями подписал смертный приговор советской экономике, советской власти и системному антикапитализму. Перерождение, о котором так долго говорил Троцкий и которого так опасался Сталин, свершилось. Точнее, завершилось: из тела социализма с кровью и слизью вывалился отвратительный Чужой, многие десятилетия питавшийся плотью и кровью системы, могильщиком которой – при попустительстве народа, населения – он выступил. Могильщиком и пожирателем-мародёром-утилизатором того, что осталось. Пятидесяти лет (с 1937 по 1987) партноменклатуре хватило на то, чтобы превратится в квазикласс и превратить суровый народный социализм в грязно-оттепельно-застойный номенклатурный социализм, а затем – в не менее грязный, но ещё более уродливый, чем дореволюционный российский, капитализм. В течение столетия (1917–2017 гг., с 1967 г. посерединке) колесо русской истории сделало полный оборот – 360º. То немногое, что отличает РФ от Российской империи и не позволяет Западу разделаться с ней так же, как с самодержавием в феврале 1917 г., – ядерное оружие, существующий до сих пор советский человек и, пусть в искорёженном виде, но до сих пор сохраняющиеся геополитические результаты советской победы 1945 г. – суть достижения народного социализма сталинской эпохи и её инерции, сохранявшейся до середины 1960-х годов.
Во время горбачёвщины отчуждение народа от власти, о котором речь шла выше, станет одним из факторов, который противники, а проще говоря – враги системы направят против неё в качестве оружия, используя «втёмную» народ с его социалистическими представлениями о социализме и справедливости, чтобы этот социализм разрушить и сварганить на его месте несправедливый по определению капитализм. Во время горбачёвщины именно «лавочники» и либерально настроенные представители совинтеллигенции станут массовой базой перестройки, обеспечив реализацию соблазна «демократии, рынка и прав человека». Но именно они, этот (статистически) средний слой советского общества пойдут под нож в условиях поздней горбачёвщины и ельцинщины, вынужденные становиться «челноками», массово вылетая с работы и т.п. Ведь сказано же: «Невозможно не прийти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят» (Лук. 17.1).
Уже в 1960-е годы, чувствуя серьёзное расхождение «слова» (идеология) и «дела» (реальность) и ощущая кризисные явления (хотя «что-то не так» ещё не превратилось в «нет, ребята, всё не так, всё не так, ребята»), определённые сегменты советской интеллигенции, как связанные с властью, так и относительно автономные от неё (насколько это было возможно в советской системе), начали обсуждать острые социальные проблемы, пути развития страны. Одной из первых дискуссий, в которой косвенно нашла отражение социальная проблематика, были споры «физиков и лириков». Впрочем, социальное в этой дискуссии касалось в большей степени вопроса самоопределения, идентификации советской интеллигенции, её места в обществе, чем проблемы оценки этого общества и перспектив его развития. Эти вопросы нашли отражение в феномене шестидесятничества.
Шестидесятники, представлявшие собой не столько оформленную группу или движение, сколько скорее совокупность людей с определёнными настроениями и взглядами, выступали как более или менее ярые антисталинисты. Их идеалом был чистый (по их мнению) ленинский социализм, который (по их мнению) был предан, деформирован и извращён Сталиным. Призыв к возврату в трактуемые ими в романтическом плане временам революции, Ленина, гражданской войны свидетельствует о нескольких вещах. Во-первых, шестидесятничество – это утопия. Во-вторых, это реакционная утопия, поскольку она ориентировала общество на реставрацию таких порядков, которые уже дважды были преодолены самим этим обществом – сначала в сталинское время, а затем в хрущёвское. Изображая из себя оппонентов и критиков власти, шестидесятники на самом деле в большинстве случаев были привластной, прикормушечной публикой. Их антисталинская установка совпадала как с общеноменклатурной (неприятие сталинской системы в силу незафиксированности в ней гарантий даже физической безопасности господствующей группы советского общества, не говоря об экономических), так и с установками либеральной фракции номенклатуры: «ленинские нормы» – т.е. коллективное олигархическое правление; бóльшая открытость миру (т.е. читай: Западу); более либеральные порядки и в то же время элитарность. В-третьих, шестидесятничество – это попытка создания неофициальной элитарной идеологии советского общества, на базе которой смыкались либеральная номенклатура и либеральная совинтеллигенция, противопоставлявшие себя как «консерваторам» (сталинистам), так и населению (народу).
Шестидесятники сыграли большую роль в фальсификации советской истории и в перестроечном разрушении СССР, не говоря уже об идейной подготовке этого разрушения, чем сработали на определённую часть советских номенклатурщиков и спецслужбистов, по сути – кто невольно, а кто и вольно, инициативно – выступив их агентурой. Шестидесятники создали миф не только об СССР, но и о самих себе как борцах за свободу, противостоявших произволу номенклатуры, нарисовали фальшивую картину одного из базовых конфликтов верхнего сегмента советского общества того времени.
Согласно шестидесятнической схеме, главная ось 1960–1970-х годов – это противостояние либеральной интеллигенции (то есть шестидесятников) и консервативной («тоталитарной») власти. Конечно же, это не соответствует действительности: не было никакого противостояния и не было у шестидесятнической интеллигенции никакого проекта, который они могли бы противопоставить системе. Они сами были элементом системы, могли существовать только в ней и за её счёт, разве что в «красной» системе они фрондёрски носили не ярко-красное или – верх смелости – ярко-розовое. Об этой группе интеллигенции В. Кормер в статье «Двойное сознание интеллигенции и псевдокультура» писал, что она «не стала выступать при Советской власти не только оттого, что ей не давали это сделать, но и оттого, в первую очередь, что ей не с чем было выступить»; она, добавлю я, не была экзистенциально самостоятельной, не то что самодостаточной; она была – изнанкой системы. Как писал тот же Кормер, имея в виду именно шестидесятническую интеллигенцию, ей «нечего было противопоставить коммунизму, в её сознании не было принципов, существенно отличавшихся от принципов, реализованных коммунистическим режимом».
У совинтеллигенции, разумеется, прежде всего у её либеральной части, действительно было раздвоенное сознание. С одной стороны, она разделяла ряд принципов коммунизма, особенно тех, которые позволяли ей поддерживать её элитарный статус. С другой стороны, она критиковала всё тот же коммунизм с буржуазных позиций. Это специально подчеркнул в блестящем эссе «Будущее интеллектуалов и восхождение нового класса Элвин Гулднер. «Советская интеллигенция, – писал он, – громко претендуя на то, что она носитель необыденного сознания, идеологически полностью остается в пределах того, что было свойственно буржуазии в начале XIX в., присваивая весь буржуазный идеологический фольклор, то есть продукт обыденного сознания буржуазии. К тому же не первоначальной кальвинисткой буржуазии, а более поздней, зараженной социальным дарвинизмом и перенявшей у старой аристократии все замашки “досужего класса” (Веблен). И уж тем более интеллигенция остается в пределах самого вульгарного обыденного сознания, когда разговаривает о самой себе.
Этот дефект сознания не сойдет советской интеллигенции с рук. Либо она не сумеет осуществить историческую роль, на которую претендует. Либо сумеет – но ко всеобщему несчастью. Потому что пока она не представляет собой реальной социальной (политической) силы, её ложное сознание – это её личное дело». В перестройку совинтеллигенция не стала реальной политической силой, но её использовали разрушители советской системы в качестве одного из таранов, убедив, что она именно таковой и является.
На самом деле в советской системе интеллигенция никогда не играла самостоятельную социально-властную роль, не была субъектом, она всегда была более или менее зависимой фракцией того или иного сегмента властных групп, номенклатуры. Это – во-первых. Во-вторых, с середины 1950-х интеллигенция была представлена не одной, а как минимум двумя группами – либеральной (частично с большим или меньшим антисоветским душком) и державно-патриотической (сразу о нескольких «крыльях» или «ликах» – социалистическом и почвенническом, «красном» и «белом»). Эту вторую группу с подачи либералов нередко называют либо «консервативно-охранительной», хотя «консерваторами» и «охранителями» в ней были далеко не все, пожалуй, даже не большинство, либо русско-националистической, причёсывая одной гребёнкой и патриотов, и националистов, и имперцев (причём разных типов – самодержавно-монархического и сталински-социалистического. Более того, либералы-шестидесятники государственников («охранителей») вообще выводили за рамки интеллигенции, поскольку право быть таковой оставляли только за представителями своего лагеря, якобы самостоятельного. На самом деле обе группы интеллигенции были в большей или меньшей степени зависимыми фракциями двух групп номенклатуры – «либералов» и «консерваторов» (опять же по шестидесятнической терминологии).
Суть жульнического трюка, проделанного «идеологами» шестидесятников в ходе создания мифа о себе любимых как «пупе земли» советского общества, такова: из сложной реальной картины власти и общества изымались либеральный сегмент номенклатуры (без которого ни «либеральная интеллигенция», ни шестидесятники, этот сегмент так или иначе обслуживавшие, не могли бы существовать) и «консервативная» интеллигенция. В результате на арене неравного противостояния оказывались консервативная, со склонностью к сталинизму власть («дракон») и либеральная интеллигенция («герой»). Это как если бы А. Дюма-отец представил главный конфликт «Трёх мушкетёров» в качестве противостояния не Атоса, Портоса, Арамиса и д’Артаньяна, с одной стороны, и высокопоставленной команды во главе с кардиналом Ришелье, с другой, а противостояние этой команды со слугами мушкетёров – Гримо, Мушкетоном, Базеном и Планше. Ясно, что схема «слуги мушкетёров против Ришелье» «не прокатывает», а вот «либеральная интеллигенция», то есть обслуга (объективно, по функции) либеральной номенклатуры против консервативной верховной власти – «прокатывает». И на это очевидное напёрсточничество некоторые ловятся до сих пор.
Фрондирующие шестидесятники в своих идеалах и ценностях по сути совпадали с таковыми значительной части послесталинской номенклатуры: «комиссары в пыльных шлемах» коррелируют с «возвращением к ленинским нормам»; «нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим» – с «героизмом советского народа под руководством коммунистической партии» и т.д. Как умонастроение «шестидесятничество» части совинтеллигенции было в целом довольно безобидным для номенклатуры и, более того, полезным для неё. Этот, как сейчас модно говорить, дискурс, отличаясь от схемы «православие, самодержавие, народность» хотя бы тем, что не был официальным, эквивалентно сравним с ней, т.к. объективно работал на то, чтобы затушевать, заретушировать нарастающий разрыв между номенклатурой («партией») и народом, апеллируя к идее «доброго», якобы когда-то существовавшего «ленинского социализма», а потому выполнял важную системную («классовую») идеологическую функцию. В то же время шестидесятники, критикуя власть, полагали себя частью элиты, отличной от основной массы населения. В своём советском реакционном романтизме, объектом восхваления которого был досталинский период, шестидесятничество вполне совпадало с «генеральной линией» второй половины 1950-х – 1960-х годов на «восстановление ленинского стиля руководства» и т.п. Так закладывалась основа для номенклатурно-интеллигентского мифа о сталинском периоде, для фальсификации этого периода прежде всего в интересах номенклатуры, но руками-мозгами – прогнувшимися спинами «продвинутой» совинтеллигенции.
Неудивительно, что в реальности подавляющее большинство так называемых шестидесятников не просто хорошо уживались с режимом, но обслуживали его, пусть и с фигой в кармане. Как заметил уже цитировавшийся В. Кормер, либеральная интеллигенция не принимает советскую власть, отталкивается от неё, ненавидит её, но между ними симбиоз: именно советская власть питает эту интеллигенцию. Режим, прекрасно понимая эту специфическую роль и функцию шестидесятников, вознаграждал их, а при возникновении каких-то ситуаций в лучшем случае мягко журил.
Ещё раз обращаю особое внимание на то, что шестидесятничество – это именно реакционная утопия советского общества (а также советской номенклатуры и приноменклатурной части советской интеллигенции). Реакционная в том смысле, что сталинскому периоду они противопоставляли прошлое – ленинский период, ленинские нормы. Это очень соответствовало целям и задачам номенклатуры второй половины 1950-х – начала 1960-х годов, когда своё превращение в слой-для-себя, в квазикласс она представляла и камуфлировала как критику «культа личности Сталина» и «возвращение к ленинским нормам».
«Ленинские нормы» организации власти – это олигархия, о чём писал сам Ленин, откровенно признавая этот факт. «Партией руководит… ЦК из 19 человек, – писал он, – причём текущую работу в Москве приходится вести ещё узким коллегиям… Оргбюро и Политбюро… Выходит, следовательно, самая настоящая “олигархия”… Ни один важный политический вопрос не решается ни одним государственным учреждением в нашей республике без руководящих указаний ЦК партии! Таков общий механизм пролетарской государственной власти, рассматриваемый “сверху” с точки зрения практики осуществления диктатуры… Вырастал этот механизм из маленьких, нелегальных, подпольных кружков в течение 25 лет».
Реальная олигархизация послесталинского руководства как важный элемент превращения номенклатуры в квазикласс потребовала, во-первых, определённой десталинизации. Вообще десталинизация верхов и их обслуги в СССР («развенчание культа личности») есть показатель и мерило олигархизации власти и превращения верхов в квазикласс, а в РФ – в квазибуржуазию, в новых «толстяков». И чем более сытой и вороватой является верхушка, тем больше ненавидит она и Сталина, и его систему, и социалистическую революцию, и – в конечном счёте – народ. Ненависть к Сталину – явление классовое. Впрочем, для определённых этнических групп, точнее, их части – национальное, однако и в этом случае работает сталинская формулировка «национальное по форме, классовое по содержанию».
Во-вторых, превращение номенклатуры в квазикласс и олигархизация её власти в 1950–1960-е годы потребовали в качестве прикрытия обращения к ленинскому прошлому (и обоснования им), к временам гражданской войны. Шестидесятничество с его «идеалами» («и комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной» – Б. Окуджава) не просто оказалось созвучно олигархизации-оттепелизации номенклатуры, но придало ему некое внешне привлекательное, дозволительно фрондёрское обрамление и обаяние. При этом шестидесятники желали быть при власти, устраивать свои делишки за её счёт (актёр Г. Бурков в своём дневнике отметил удивительное умение шестидесятников – якобы оппозиционеров власти – устраиваться за её счёт), хотели по возможности поучать власть (эдакие «учительные старцы» в свитерах à la «старина Хэм»), получать все блага и в то же время иметь образ гонимых («гонимость за сходную цену»), приторговывая этим образом не только и даже не столько внутри страны, сколько на Западе. Немало представителей этого типа было в советской обществоведческой науке; в «Зияющих высотах» их прекрасно изобразил А.А. Зиновьев, достаточно вспомнить фрондирующих Социолога, Супругу и др. Кстати, «западная ориентация» шестидесятников тоже устраивала номенклатуру, особенно либеральный её сегмент, работала на решение их задач.
Большую роль в распространении шестидесятнических настроений сыграли модные молодые «эстрадные поэты», собиравшие огромные по тем временам аудитории городской молодёжи – Е. Евтушенко, А. Вознесенский, Р. Рождественский и Б. Ахмадуллина. У них, действительно, были неплохие стихи, по мерках русской/советской поэзии – средние, но, разумеется, не уровня Ю. Кузнецова, Н. Рубцова или Н. Заболоцкого. То, что на слуху именно «эстрадная четвёрка», которую удалось потеснить только Бродскому, объясняется просто. Механику прекрасно объяснил П. Палиевский в статье «К понятию гения». В ней показано, как заинтересованные группы создают/назначают «гениев» из своей среды, а далее работает схема: «Он – гений, он с нами – и потому он гений». Дутые величины – такая же реальность мира искусства, как и мира науки. Время с его «гамбургским счётом», однако, всё расставляет на свои места.
