Андрей Ильич Фурсов — системный взгляд на феномен русской власти, от Ивана Грозного до наших дней. Русские властные технологии.
В отличие от слоя, сформировавшегося до революции, который и был интеллигенцией в строгом социальном смысле слова и который в массе своей, как любой продукт социального разложения (отсюда, в частности отношение значительного числа его представителей к русской национальной традиции), особых социальных симпатий тоже не вызывает, «советская интеллигенция» – это просто совслужащие, в лучшем случае наёмные работники умственного труда; в худшем – люмпены, нередко – нечто среднее. Совинтеллигенция так же не была интеллигенцией в строгом смысле слова (хотя претендовала на это), как не было крестьянством коллективизированное бессобственническое сельское население («посткрестьяне»), как не был пролетариатом советский промышленный рабочий-несобственник своей рабочей силы. Показательно, что в шестидесятническом мифе о революции и гражданской войне были только комиссары, крестьянству места не было. Как и в официальной, т.е. квазиклассовой номенклатурной версии. Какое совпадение!
Несмотря на вполне системный характер совинтеллигенции, номенклатура, чья власть была основана на коллективном отчуждении социальных и духовных (включая интеллектуальную деятельность) факторов производства, не доверяла ей как слою («прослойке»), самим своим местом в общественном разделении труда претендующему на присвоение духовных форм (образов, идей, теорий) и оперирование (манипуляцию) ими. И чем дальше и глубже развивался научно-технический прогресс, чем больше было разговоров о научно-технической революции и тех социальных изменениях, которые она несёт, тем сильнее были опасения.
А ещё больше даже не опасений, а страхов (так и вспоминаются сказочные «семь страхов») вызывала у номенклатуры возможность соединения Энергии, растущей и устремлённой в будущее социальной группы научно-технических работников, с Идеей или идеями – иными, чем переживающая очевидный кризис косная официальная идеология, особенно с учётом проявившегося к ней отношения населения и в 1967, и в 1970 гг. (празднование 50-летия Октября и 100-летия со дня рождения Ленина, сопровождавшееся появлением обилия анекдотов о революции и издевательских – об Ильиче). У технократов идеологии, настоящей идейной основы не было, они апеллировали к науке, тогда как у державников-неопочвенников она была. И связана она была с русской традицией. Технократический посткапитализм на основе русской национальной идеологии – кошмар не только для советской номенклатуры, но и для капиталистического класса Запада, особенно если учесть имманентную вне- и антикапиталистичность русских, русской социальной истории и традиции, резко противостоящей не только паре «протестантизм – иудаизм», но и католицизму.
В этом плане экуменизм части верхов РПЦ прекрасно вписывается в стремление части советской, а затем и постсоветской верхушки к интеграции в мировой капитализм в качестве одного из средств, путей и идейных обоснований такой интеграции. По-видимому, экуменизм для верхушки РПЦ может выполнить ту же функцию преодоления православия, какую для советской номенклатуры выполнил либерализм как средство преодоления советской коммунистической идеологии; кстати, связь между экуменизмом и либерализмом очевидна. Отсюда же отношение «чиновников от веры» РПЦ и к староверам, и к представителям ведической религии, т.е. исходно русской традиции, остатки которой изгоняла из православия реформа Алексея – Никона. Но это к слову.
Либеральное западничество шестидесятников и диссиды не очень пугало номенклатуру и в силу ограниченного ареала влияния, и в силу слабости и неукоренённости в русском населении (тем более что многие представители ориентировавшегося на Запад как шестидесятничества, так и диссиды были евреями), и в силу его связей с «истеблишментом», прикормленности его представителей властью. В этом плане либерально-западническая публика могла оказаться и оказалась отчасти попутчиком, отчасти союзником (в роли полезных идиотов) на пути советского «трёхчлена» (часть номенклатуры, часть спецслужб, часть теневиков) в его «светлое постсоветское будущее». Повторю: значительно большую опасность представляли неопочвеннические идеи и настроения, тесно связанные с русской традицией, историей, с огромной массой населения, с архетипами русского этнического сознания, к счастью, так и не перемолотого ХХ веком. Национальные идеи, «русизм», как сказал бы Андропов, в качестве идеологии передового научно-технического отряда трудящихся – это была интуитивно ощущаемая угроза, страх перед которой и выразил бедолага Яковлев своей статьёй. Бедолага, потому что выдал статью – и это была его служебная ошибка – не по команде начальства, т.е. не по чину, а по велению карьеристского сердца, так сказать, «от чувств-с-вс» по поводу возможного промоушена, являвшегося ему в мечтах как образ дымящейся куриной ножки голодному Буратино. Забыл он, а, может, и не знал гаршинскую историю про лягушку, которая с криком «Это я! Это я придумала!» полетела вверх тормашками и «бултыхнулась в грязный пруд на краю деревни». Яковлев приземлился удачнее – в Канаде.
Негативно-настороженное отношение к писателям-деревенщикам, которую и власть, и либералы автоматически относили к «русской партии» было не только идеологическим (если о русском мужике Белинский говорил, что тот не религиозен, а суеверен, то о типичном номенклатурщике можно сказать: он не идеологичен, а суеверен, т.е. верит всуе – во всё, что гарантирует карьеру), но и нутряным, шкурно-классовым. Негативное отношение и к национальной традиции, и к патриархальному крестьянству было общим для либерально-западнического сегмента совинтеллигенции и большей части официальной власти (хотя в ней были также и те, кто симпатизировал «деревенщикам» и русской традиции – не много, но были).
Обусловлена эта общность была по меньшей мере тремя факторами/причинами. Во-первых, это было связано с идеологией марксизма – западной по происхождению, созданной русофобом – из песни слов не выкинешь – Марксом.
Во-вторых, с конкретно-историческими обстоятельствами Октябрьской революции и гражданской войны: теми, кто вышел на первый план после Октябрьского переворота (Ленин, Троцкий, Свердлов, Зиновьев, Каменев, Бухарин и др.), эти события рассматривались как начало и средство мировой (интернациональной) революции, в топку которой Россию и русских они собрались бросить в качестве социального и демографического «хвороста». «Дело не в России, на неё, господа хорошие, мне наплевать, – говорил Ленин в конце 1917 г. Г.А. Соломону, – это только этап, через который мы проходим к мировой революции». Под этой фразой подписались бы Троцкий, Зиновьев, Бухарин и многие другие большевистские лидеры. Но не Сталин. И хотя позднее интернационал-социалисты потерпели поражение и команда Сталина начала строить «социализм в одной, отдельно взятой стране»; и хотя Коминтерн сначала был отодвинут на второй план, а затем и вовсе ликвидирован (правда, левые глобалисты вроде О. Куусинена затаились и, тихо подбирая кадры, готовились к реваншу, который и наступил в 1956 г., – как тут не вспомнить Конфуция с его фразой «тот, кто отпрыгнул дальше всех, сможет прыгать ещё раз»), идеология и национальная политика в целом оставались интернационалистскими со всеми вытекающими последствиями. Период обращения к русской исторической традиции и подавления чуждого ей был кратким, продлившись с конца 1930-х годов до смерти Сталина, после которой бывший троцкист Хрущёв дал «задний ход».
После поражения интернационал-социалистов, мир-революционеров в ходе «холодной гражданской войны» 1924–1939 гг. их негатив по отношению ко всему русскому, включая русскую государственность, крестьянство и многие проявления национальной самобытной культуры приняли с их стороны закамуфлированную форму борьбы за ленинское (читай: ленинско-троцкистское при всех различиях между Лениным и Троцким, ленинизмом и троцкизмом) интернациональное наследие против национализма и патриархальной косности. И хотя с середины 1930-х годов оголтелая русофобия 1920-х ушла (в 1936 г. появился термин «советский патриотизм»; 7 ноября перестало быть праздником Первого дня мировой революции; была подвергнута жёсткой критике школа М.Н. Покровского и т.д.), «интернационалистская» линия в различных сферах жизни советского общества сохранялась и противостояла национально-русской. После смерти Сталина, при Хрущёве, она начала усиливаться – особенно по мере превращения номенклатуры в квазикласс, из слоя-в-себе в слой-для-себя. Не за это ли либералы прощают Хрущёву все его «грехи» – и гонения на церковь, по масштабу сопоставимые с таковыми 1920-х годов, и то, что он водил «мордой об стол» их на встречах с писателями, художниками, поэтами, грозя высылкой за границу, и многое другое?
В-третьих, как это ни парадоксально, советская власть унаследовала многое в отношении как к крестьянству, так и к русской традиции от самодержавия, точнее от самодержавия Романовых. Поскольку с первым фактором – идеологией марксизма – в данном контексте всё более или менее ясно, остановимся подробнее на втором и третьем факторах.
Номенклатура, формальное начало которой положил учраспред в 1921–1922 гг., а содержательное – ячейки профессиональных революционеров ещё в дооктябрьский период, пришла к власти в результате революции и гражданской войны. В этой войне победу большевиков в конечном счёте определило то, что крестьянин-середняк не поддержал белых и выбрал, как ему казалось, наименьшее зло – красных, тем более что они обещали землю, а белые туманно говорили о «непредрешенчестве», обещая всё решить после победы. Более того, с учётом введения в 1921 г., прежде всего после прокатившихся по стране крестьянских восстаний, НЭПа можно сказать, что в краткосрочной перспективе (5–6 лет) одним из победителей в русской смуте, начавшей в 1860-е гг. и перешедшей в свои острые фазы крестьянского восстания («новая пугачёвщина») в 1905–1906 гг. и в 1916–1921 гг. оказался и крестьянин, впервые в русской истории выигравший свою крестьянскую войну – причём первую в русской истории по-настоящему крестьянскую, а не привесок к казацким войнам русского Юга против русского Севера (Центра).
Пока красные и белые выясняли отношения, крестьяне к 1920 г. вернули в общинную собственность практически всю землю, утраченную в ходе столыпинской реформы. Симптоматично, что с наибольшей жестокостью гражданская война «громыхала от темна до темна» именно на юге и востоке России, где столыпинщина преуспела в наибольшей степени.
Именно крестьяне, выбрав большевиков как наименьшее зло, обеспечили им победу в гражданской войне, а затем прокатившейся по стране волной крестьянских восстаний вынудили «революцию комиссаров» развернуться в сторону НЭПа. После этого режим почти десять лет жил с опаской быть захлёстнутым крестьянским морем и поэтому, как только встал на ноги, материально-технически, и разделался с «левым» и «правым» уклонами, провёл вторую фазу городской «революции комиссаров» – антикрестьянскую, в виде коллективизации, уничтожившей крестьянство как класс. Эта революция победила, но печать подозрения по отношению к крестьянству, неприязни к нему у советского режима осталась, особенно если учесть, что бóльшая часть советского руководства принадлежала к слою, представители которого уже перестали быть крестьянами, но ещё не стали горожанами. Как заметил по поводу советской номенклатуры Э. Неизвестный, это были люди, которые выбежали из деревни, а до города не добежали. То есть физически – добежали, а социокультурно – нет. Маргиналы, как известно, всегда свысока и подозрительно относятся к среде, из которой вышли (это хорошо показал в своих произведениях Н.С. Лесков, долго весьма нелюбимый советской властью писатель).
Вообще ХХ век был веком великих крестьянских войнореволюций – Мексика, Россия, Китай, Вьетнам, Колумбия (причём они вспыхивали даже там, где до этого их в течение всей истории не было – телинганское восстание 1947–1951 гг. в Индии). Однако во всех этих событиях был элемент, которого до ХХ в. не было и который и превращал крестьянские восстания и войны в войнореволюции – это роль городских агитаторов; в русском, китайском и вьетнамском случаях эти агитаторы были коммунистами.
Великие революции первой половины ХХ в. – это революции двух потоков, «сдвоенного центра» – коммунистического (социалистического городского) и крестьянского (деревенского). Дж. Скотт называет это «революцией крестьян» и «революцией комиссаров». На каком-то – раннем и кратком этапе – их цели невольно, чаще по негативу, отрицанию совпадали. Однако затем, чтобы удержаться у власти, одни победители – комиссары – должны подмять других – крестьян – сразу или постепенно, на время отступив, чтобы потом ударить «с носка» и установить ещё более жёсткий социальный контроль, чем раньше, при «старом режиме». Как в момент введения НЭПа в 1921 г. обещал Ленин, большевики, власть, ещё вернутся к террору, в том числе к террору физическому. Как обещал, так и сделали во время коллективизации – при всей необходимости и неизбежности этого процесса не только для сохранения режима, Системы, но и для выживания русского народа в условиях ХХ века.
У городской революции и крестьянского восстания были не только разные цели, но и разные векторы и ценности. Однако тактически в лозунге «землю – крестьянам» две революции на определённом хроноотрезке совпали. При этом именно в марксизме (и особенно в русском марксизме, мужавшем в борьбе с народниками) отношение к крестьянству было особенно негативным («идиотизм деревенской жизни» и т.п.). После победы революции на это наложились сначала страх перед «русской Вандеей» (и гражданская война его подтвердила), а после победы в «гражданке» – и вплоть до середины 1930-х гг. – страх провозгласивших отмену частной собственности городских революционеров, которых в сельской стране может поглотить мелкособственническое крестьянское море, «море-окиян» «мелких хозяйчиков». Альтернативой этому поглощению могло быть только осушение «окияна-моря» – раскрестьянивание, уничтожение крестьянства как класса, который большевики обозвали «мелкой буржуазией» и который в 1910-е гг. продемонстрировал свою силу в сопротивлении столыпинской реформе и в гражданской войне.
Необходимо, однако, отметить, что коллективизация, раскрестьянивание диктовались не только краткосрочными императивами сохранения коммунистической власти в крестьянской стране. Трудно сказать, насколько большевики отдавали себе в этом отчёт, но в их действиях присутствовал долгосрочный, вековой императив, обусловленный логикой развития русской власти как особого субъекта в особой исторической системе.
После того, как в 1762 г. манифестом Петра III дворянство было превращено в привилегированное сословие, и особенно после пугачёвского восстания крестьянский вопрос стал главным социальным вопросом русской жизни. После 1861 г. он превратился в аграрно-крестьянский – к проблеме социального контроля над крестьянами, который реформа 1861 г. ослабила, не предложив ничего реального взамен, добавилась проблема земли. Возникла социально гремучая смесь. Ни одно дореволюционное правительство аграрно-крестьянский вопрос не решило. Для большевиков же он приобрёл дополнительную остроту: режиму, не являвшемуся режимом собственников, напротив, любую собственность, кроме «государственной», отрицавшему, противостоял класс собственников, средств социального контроля над которыми как над собственниками, разбросанными к тому же на огромном пространстве (это не Германия, которую можно проехать за восемь часов и которую, особенно с учётом «стука» населения властям как национальной традиции немцев, всю можно контролировать весьма небольшим по численности аппаратом гестапо), не было. В такой ситуации, усугублявшейся тем, что столыпинская попытка создать крупные индивидуальные хозяйства провалилась, решение вековой для русской власти и унаследованной большевиками из-за нерешённости её самодержавными предшественниками крестьянской проблемы оказалось возможным лишь одним способом – создать крупные коллективные хозяйства и уничтожить крестьянство как класс, т.е. лишить его собственности и, что часто упускают из виду, собственной социальной организации, дав ему взамен новую, осуществляющую такой контроль, который внедрялся внутрь деревенской жизни, взламывая административные и физические границы и распространялся уже не только на производство, но отчасти даже на сферу потребления – оплата по трудодням. Это – специфика всех стран с победившими под руководством коммунистов революциями. Нагляднее всего это проявилось в Китае, где до революции отношения деревни (крестьянства) и центральной власти определялись поговоркой и одновременно принципом «закон императора останавливается перед деревенской оградой». В коммунистическом Китае, а также в СССР, Вьетнаме, Корее, на Кубе и отчасти даже в некоторых восточноевропейских соцстранах деревенская ограда была не просто сломана, а сметена.
Необходимо также отметить, что процесс раскрестьянивания в ХХ в. так или иначе шёл не только в системно-антикапиталистической, социалистической части мира, но и в мире в целом, включая и ту его капиталистическую часть, где этот процесс запоздал. Главным образом это происходило на периферии и полупериферии капсистемы, хотя не только. Так, раскрестьянивание во Франции реально произошло в 1945–1985 гг.; социологи даже назвали это «второй французской революцией»; в первой крестьяне были среди победителей и полтора века пожинали эти плоды, особенно при Наполеоне III. В тех странах, где правящие партии (ХДП в Италии, ЛДП в Японии) нуждались в консервативном крестьянстве как социально-электоральной опоре в противовес левому/леволиберальному городу, процесс раскрестьянивания тормозился искусственно, по политическим соображениям. Парадокс: в странах, где победили крестьянские войнореволюции во главе или в союзе с коммунистами, раскрестьянивание было доведено практически до логического конца. На капиталистической же полупериферии, которая в послевоенный период вошла в ядро капсистемы, этот процесс был заморожен/заторможен, хотя и не в интересах крестьян, но явно им на пользу.
Можно сказать, что «коммунистическое раскрестьянивание» стало последней из попыток власти в России решить крестьянский вопрос, его «окончательным решением», и огромную роль в этом сыграли несобственническая (на вещественные факторы производства) природа номенклатуры и антисобственническая идеология большевиков. Напомню: марксизм, особенно русский марксизм, мужавший в борьбе с народниками, был идеологией городских революционеров, в «светлом будущем» которых не было места массе «мелких хозяйчиков» (читай Ленина, Троцкого, Горького и др.). Неудивительно, что патриархальное крестьянство – это одна из историко-генетических фобий советской номенклатуры, поднявшейся в том числе и на подавлении этого слоя, можно сказать, на его костях.
Ещё один идеологический аспект рассматриваемой проблемы связан не столько с крестьянством, сколько с Россией, пусть и анализируемой сквозь призму крестьянской специфики. Коммунизм – универсалистская идейная система, т.е. такая, которая исходит из примата универсальных, всемирных (т.е. всеобязательных) законов и стадий развития по отношению к любой цивилизационной, религиозной и национально-страновой специфике. В этом смысле коммунизм, как и либерализм – прямой наследник Просвещения, его геокультуры. В России большевики пришли к власти, упирая на то, что они, как марксисты, знают универсальные законы истории, оседлали их и именно на этой основе ведут людей к победе коммунизма. 1926/27, 1941 и 1956 гг. внесли свои практические коррективы в курс партии, однако идейные («идеологические») установки остались прежними, плохо стыкующимися с любой национальной спецификой, насильно впихивающими её в прокрустово ложе «пятичленки». Более того, как это ни парадоксально, данные установки облегчили советской верхушке либеральный поворот конца 1980-х, когда универсальные законы и ценности антикапитализма сменили на таковые капитализма, а вот Россия с её «национальной» спецификой, её историей и культурой оказалась, как и прежде, досадной помехой. И если у большевиков в 1930-е годы стояла задача «нулификации», изъятия из социобиологического кругооборота «избыточного» крестьянского населения, то перед «необольшевиками», а точнее – неотроцкистами 1990-х годов встала более масштабная задача – изъятия избыточного вообще российского населения, но это отдельная тема.
Прокрустово ложе либеральных схем ýже, чем у марксистов: вместо «пятичленки» (первобытность, рабовладение, феодализм, капитализм, коммунизм, первая стадия которого социализм) у них совсем уж тупая и примитивная «двухчленка»: «традиционное общество – современное (modern) общество» с обязательной модернизацией всех и вся (а то плохо будет). Тем не менее, либерализм использует универсалистский лексикон, чужд национальной специфике, а потому в позднем СССР оказался предпочтительнее «неопочвенничества» не только в идейном, но и в практически-властном плане. Здесь мы подходим, пожалуй, к самому глубинному фактору, определившему настороженно-негативное, мягко говоря, отношение советской номенклатуры к акцентированию патриархальности русской исторической специфики, причём настолько сильную, что аж в 1972 г. родившийся в самом начале НЭПа выходец из крестьян, номенклатурный работник Яковлев в статье вопиёт: идейная позиция неопочвенников опасна тем, что это попытка «возвернуть прошлое»! И это говорится через сорок лет после коллективизации! Ну что же, как говорил герой романа Роберта Пенна Уоррена «Вся королевская рать» губернатор Вилли Старк, напугать, так уж так, чтобы внуки писались в этот день, сами не зная почему.
На первый взгляд номенклатурный страх перед патриархальным крестьянством и его «идейными ревнителями» иррационален – патриархальное крестьянство уничтожено под знамёнами ниспровержения мира частной собственности и строительства коммунизма. И, действительно, если бы дело было только в крестьянстве, думаю, в статье Яковлева ему было бы уделено столько же места, сколько и интеллигенции. Но дело не только и даже не столько в крестьянстве. По логике вещей тема патриархального крестьянства его «ревнителями» тесно увязывалась с темой России, специфики (или даже уникальности) русской истории и культуры, противопоставления России Западу. А вот это уже было серьёзно. Во-первых, с идейной точки зрения. Во-вторых, что ещё важнее – с властно-практической, властно-технологической точки зрения, причём в плане не только коммунистической власти в частности, но её как конкретной формы Русской Власти, которая сменила санкт-петербургское самодержавие и находилось с ним в диалектических отношениях преемственности и разрыва.
Суть в том, что обеспечивавшие социальный контроль и эксплуатацию властные технологии всех крупных структур русской власти, будь то Московское царство, Петербургская империя или СССР, привносились извне, были заёмными: ордынская, византийская, западная бюрократическая, западная антикапиталистическая. Со временем они русифицировались, превращались в русские властные технологии – русская жизнь утрамбовывала и перемалывала их, делая своими до такой степени, что исходная форма исчезала, оставался разве что социальный геном, почти растворённый то в московской системе, то в послеекатерининском самодержавии, то в «социализме в одной, отдельно взятой стране». Однако на стадии возникновения и оформления той или иной структуры власти заёмные технологии играли большую роль и обрушивались на население как чужие. Показательно и то, что, по крайней мере на начальной стадии, все технологии воплощались в жизнь «людьми неместными», нерусскими: татары, немцы, евреи, латыши, опять евреи. Как правило, впоследствии их вытесняли (часто из жизни) «местные», получавшие шанс свалить всё на инородцев и искусственно раздуть их роль. Ну-ну. О том, как бьют «свои», читай Лескова, да и не только его.
Подчёркиваю: речь не идёт о существовании в различных структурах русской власти некой чужой и чуждой технологии. Чужой она была в момент принятия, затем происходила русификация, адаптация к местным условиям и т.д. Но по происхождению все модели были заёмными, начиная с первой – ордынской. Показательно, что из всех завоёванных монголами народов только русские приняли чужую властно-эксплуататорскую технологию. У китайцев, среднеазиатов, персов были свои, и это они организационно-институционально влияли на завоевателей, а не наоборот.
