Андрей Ильич Фурсов — системный взгляд на феномен русской власти, от Ивана Грозного до наших дней. Средства управления.
В начале 1960-х главным было то, что «эстрадники» уловили настроение времени, настроение на какой-то момент совпавшее с вектором превращения номенклатуры в квазикласс. Поэты-шестидесятники либерально-романтического направления были мощным средством управления многотысячными аудиториями молодёжи в нужном для власти направлении. Правда, случались и осечки; в таком случае кого-то одёргивала власть – как Хрущёв Вознесенского; кто-то, как Евтушенко, быстро корректировался и исправлялся сам и, «колеблясь с курсом партии», бросался, например, прославлять Братскую ГЭС. Однако в целом «поэты-эстрадники» были не просто безобидны для превращающейся в слой-для-себя партноменклатуры, но весьма полезны ей. Во-первых, либерально-романтический пафос и имплицитный антисталинизм работали на прогресс «номенклатурного социализма», были созвучны ему, а значит, разворачивали молодёжь «в правильном направлении» (хотя и здесь случались осечки, и партия строго указывала «творцам», как это произошло с фильмом «Мне 20 лет»/«Застава Ильича»). Во-вторых, романтика отвлекала молодёжь от реальности. В-третьих, сами поэтические вечера позволяли манипулировать сознанием и коллективным бессознательным молодёжи как любой ритуал.
Те, кому известны шаманские практики, массовые действа и механика достижения их эффекта, знают, что именно молодёжь, как заметил О. Маркеев, используется в качестве аккумулятора био- и психоэнергии. Другое дело, что «поэты-эстрадники», будучи советскими людьми, апеллировали к светлому и чистому в человеке; энергия, будившаяся ими и аккумулируемая в виде эгрегора на поэтических вечерах, была светлой – повторю: иная в рамках советской идеологии была невозможна. Это не пробивающие перегородки между «нижним» и «средним» мирами тёмные биоэнергии, возникающие во время концертов рокгрупп, наркошабашей, сексуальных оргий и т.п. Заложенные в советскую культуру гуманизм и позитив русской культуры (при всех «нюансах» «закладывания») создавали ситуацию, когда даже массовые мероприятия типа поэтических вечеров порождали не низкое, а высокое. Но в том-то и дело, что в послесталинский период советская верхушка длительное время использовала светлое и высокое в своих квазиклассовых целях. В этом плане она попадала в шизофренически двойственную, противоречивую ситуацию, когда дела противоречили словам, реальность – «идеологии». Какое-то время это противоречие снималось тем, что Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» назвали обманом и одновременно самообманом идеологов. Однако длительное время комбинация самообмана и обмана существовать не может: первый уходит, второй остаётся. В СССР то, что можно назвать «самообманом партноменклатуры», полностью исчезло в середине 1960-х годов, окончательно – с уходом с властной сцены шелепинцев. К этому времени и либеральная романтика «поэтов-эстрадников», а также некоторых кинорежиссёров уже перестала быть нужной – потребность в ней смыли «июльские дожди» середины 1960-х. Но в первой половине 1960-х годов она была нужна.
Правда, была одна проблема: «эстрадная поэзия» воздействовала на определённые психотипы молодёжи, но оставляла неохваченными другие, если можно так выразиться, менее сложные, менее рефлексирующие, менее романтичные. Претенциозная заумь вознесенских, не всегда звучавшая искренне романтическая патетика Евтушенко и сладковатая романтика Ахмадуллиной не были ни органичными, ни понятными ребятам типа Саши Савченко – героя «Весны на Заречной улице» (роль Н. Рыбникова), типа героев Л. Харитонова, Г. Юматова, короче говоря, парням и девушкам, которые жили «за Рогожской заставой», трудились там, где день и ночь «горят мартеновские печи» или там, где шумит «голубая тайга» (стихи написаны задолго до того, как прилагательное «голубой» стало определять сексуальное отклонение). Власть прекрасно отдавала себе отчёт в наличии этой проблемы и (в лице идеолога и по совместительству одного из распорядителей международной партийной кассы М. Суслова) сделала заказ на создание дополняющей альтернативы (или альтернативного дополнения) «эстрадникам».
Ситуация несколько напоминает историю возникновения группы «Rolling Stones». После того, как по схеме Тавистокского института для управления молодёжью был создан феномен «Beatles», довольно быстро выяснилось, что музыка «ливерпульской четвёрки» воздействует только на часть молодёжных психотипов. И понадобилось альтернативное дополнение – буйные «роллинги» с большеротым уродом Миком Джагером вглаве. По сравнению с ними «битлы» выглядели как ангелы – собственно они так и пели о себе, предварительно спародировав «роллингов», – «and now the angels come», вслед за этим звучала композиция «Let it be».
У советской власти не получилось то, в чём преуспели тавистокцы. Её альтернатива не сработала. «Эстрадникам» решили противопоставить поэтов типа Е. Исаева, Вл. Фирсова или А. Передреева. Из этой затеи ничего не вышло по разным причинам, включая степень таланта. Однако главным было то, что «альтернативники» не получили времени для раскрутки: брежневцы быстро прочно встали на ноги, выдавили шелепинских «комсомольцев», и нужда в «эстрадной поэзии» любого типа отпала: мавры и маврикьевны своё дело сделали. Любимец Суслова Исаев в 1970-е годы получит ленинскую премию, но так и не встанет вровень с «эстрадниками». Впрочем, и их звёздный час закончится тоже быстро – всё в той же середине 1960-х годов. Позже спрос на серьёзную поэзию будут удовлетворять другие люди, в частности, презиравший Евтушенко и «эстрадную поэзию» в целом И. Бродский.
Социальный (в потенции – классовый) союз либеральной номенклатуры и шестидесятничества стал закладкой на будущее, когда у власти в СССР окажется невоевавшее поколение номенклатуры, главной целью которого станет только обеспечение личного благополучия и передача его детям. А достичь этой цели можно было, только превратившись в собственников. Так линия из 1956 г. прочерчивается в 1986, а из 1961 г. – в 1991 г., от «грязной оттепели» (Ст. Куняев) и «нуворишей партийной элиты, детей ХХ съезда» (Э. Неизвестный) к перестройке с её «Детьми Арбата» и прочим литературно-политическим мусором.
В идейном плане в одну сторону с шестидесятниками с их ориентацией на Запад, прикрываемой интернационализмом и реверансами в адрес Ленина, его гвардии и его времени (внешний романтизм à la «старина Хэм» нередко скрывал мещанско-лавочную, пошло-деляческую суть и пустоту многих шестидесятников), было повёрнуто диссидентско-западническое либеральное направление в советском инакомыслии. Разница заключалась в том, что если либералы-шестидесятники стремились, показывая власти фигу в кармане и писая на начальство с застёгнутой ширинкой, не конфликтовать с властью, а быть при ней и получать дивиденды и за бытие при ней, и за фигу в кармане, то диссиденты вступали с властью в конфронтацию, получая дивиденды за это от Запада, а ещё точнее – от западных спецслужб.
Прозападное диссидентство как направление в инакомыслии (его ни в коем случае нельзя отождествлять с инакомыслящими в целом, пресекая попытки бывших диссидентов приватизировать инакомыслие) оформилось в середине 1960-х годов и было одним из проявлений идеологического и идейного кризиса советского общества. Другим мощным, хотя и значительно менее организованным, чем либерально-западническое диссидентство, направлением в инакомыслии было неопочвенническое, державно-патриотическое, довольно пёстрое: в нём были «красные» и «белые», атеисты и православные, сталинисты и монархисты, националисты и имперцы (последних постоянно путают: так, черносотенцев нередко называют националистами, хотя на самом деле они, как правило, были имперцами, а имперский и националистический принципы – это всё-таки разные вещи). «Неопочвенничество» (назовём его так) ассоциировалось с державниками-охранителями («консерваторами» на языке либералов), которые тоже не были едиными и тоже «делились» на «красных» (среди которых было немало сторонников Сталина) и «белых» (монархисты и т.п.).
Наконец, ещё одно направление, точнее, линия, так и не оформившаяся в направление, – это разнообразные «левые», которые критиковали власть либо с марксистских, либо с социал-демократических позиций, а авангард прогресса видели не в рабочем классе, а в научно-технической интеллигенции. Марксизм здесь имеется в виду не карикатурно-вульгарный, в который его превратили сусловы-яковлевы-митины-трапезниковы, а реальный, способный к творческому развитию и, самое главное, ставящий неприятные для номенклатуры теоретические вопросы о классовых характеристиках, эксплуатации, неравенстве. Именно такие вопросы смертельно пугали номенклатуру – до такой степени, что даже дискуссии об «азиатском» способе производства, развернувшиеся на рубеже 1920–1930-х годов, были прерваны и запрещены, затем на короткое время дозволены и оживились в середине 1960-х годов (по инерции – до конца 1960-х), чтобы прекратиться уже до конца 1980-х. А дело было всего лишь в том, что «азиатский» способ производства оказывался эксплуататорской системой без частной собственности и господствующего класса, точнее, государство и господствующий класс совпадали (обратная сторона совпадения налога и ренты). Вытекавшее из теории Маркса существование системы без господствующего класса и частной собственности, но с государством и эксплуатацией внешне весьма напоминало СССР, и ряд исследователей (в частности, Р. Гароди и др.) прямо писали о советском социализме как о возрождении Марксова «азиатского» способа производства. Творческое развитие марксистской теории, научной программы Маркса таило много сюрпризов для советской номенклатуры, и, оживи Маркс, она повела бы себя по отношению к нему как Великий Инквизитор по отношению к Иисусу. Ну а уж с теми, кто в «живой жизни» пытался быть реальным марксистом – с приставкой «нео» или без неё, – она вообще особо не церемонилась.
Хотя рациональная критика режима с левых позиций отчасти смыкалась с либерально-западнической, буржуазно-ориентированной, в целом «левая линия» (повторю: так и не оформившаяся в направление как в силу слабости традиции рациональной левой мысли в России, так и по причине бдительности власти – об этом ниже) была самостоятельной, хотя в количественном плане мизерной. Впрочем, как говаривал Эйнштейн, мир – понятие не количественное, а качественное, и опасения, которые внушала «левая линия», особенно её влияние на научно-технические кадры, власти, лишний раз свидетельствуют о его правоте.
Практически все течения инакомыслия, особенно либерально-западническая диссида, находились в большей или меньшей степени «под колпаком» КГБ, были инфильтрированы гэбэшной агентурой, в них было немало стукачей, в том числе – инициативных.
Генезис диссидентства пришёлся на вторую половину 1960-х годов. В 1972–1973 гг. мы можем уже говорить о движении диссидентов, которое во второй половине 1970-х годов получило международное признание, в том числе и в виде поддержки со стороны западных спецслужб, впрочем, и КГБ не оставался в стороне: какая-то часть диссидентов работала на западные спецслужбы, какая-то – на КГБ, да и двойная агентура имелась. Если говорить вкратце, то вехами истории диссиды можно назвать:
- дело А. Синявского и Ю. Даниэля (1964–1965 гг.); - публикацию памфлета А. Амальрика «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года» (1969 г.; Амальрик предсказывал возможный распад СССР в результате войны с Китаем; в 1970 г. Амальрик, которого судили вместе с Л. Убожко, получил три года; в предисловии к переизданию памфлета его автор отметил, что, недооцени гибкость советского режима – и это именно тогда, когда в СССР уже работали разрушительные механизмы; Китай, отмечу, действительно сыграл роль в разрушении СССР, но не «горячей войной», а активной помощью Западу в Холодной войне Советского Союза, о чём всегда надо помнить);
- открытое письмо А. Сахарова, В. Турчина и Р. Медведева советскому руководству (1970 г.); - арест и покаяние диссидентов А. Якира и В. Красина (1972 г.); - письма Ю. Орлова А. Брежневу (1972 г.) и ЦК КПСС (1973 г.); - русская секция «Amnesty International» (В. Турчин, А. Твердохлебов); - солженицынская фальшивка «Архипелаг ГУЛАГ» (1973 г.; Нобелевская премия 1974 г.); - работа Сахарова «Тревога и надежды» (1974 г.; Нобелевская премия 1975 г.).
О диссидентах, как и о шестидесятниках, создано немало мифов, большую часть которых сработали они сами же и западные спецслужбы. В этих «сказаниях о земле диссидентской» все её «жители» предстают чистыми, честными и бескорыстными борцами за свободу и права человека, дружной когортой, вступающей в неравный бой с «советским тоталитаризмом» и «кровавой гэбнёй». Сейчас, по прошествии четверти века после разрушения СССР, многие мифы развеялись, немало бывших диссидентов показали своё истинное (кто – рваческое, кто – холуйско-прозападное и т.д.) лицо, и теперь на эти мифы ловится значительно меньше наивных людей: постсоветская реальность – это вообще эффективное средство от наивности. Как сказал бы в замечательном стихотворении Н. Коржавин: «Наивность! / Хватит умиленья! / Она совсем не благодать. / Наивность может быть от лени, / От нежеланья понимать». Тем не менее некий флёр, в том числе от умственной лени и нежеланья понимать, остаётся, поэтому имеет смысл привести свидетельства очевидцев, проливающие свет на реальную суть диссидентства.
Писатель В. Войнович, которого ну никак не заподозришь в любви к советской власти и который сам был диссидентом, в книге под названием «Портрет на фоне мифа» писал, что он, как и многие, относился ко всем диссидентам как «к правдолюбцам и правозащитникам, к тем людям, которые выступали против режима решительно и бескомпромиссно, относился с заведомым пиететом поначалу ко всем подряд. Потом стал различать, что среди них были:
а) крупные личности (А. Сахаров, П. Григоренко, Ю. Орлов, В. Буковский, А. Амальрик, В. Турчин и другие), вступившие на этот путь, потому что не могли молчать, а не потому, что ничего не умели другого; б) наивные и бескорыстные, но пустые романтики; в) расчётливые дельцы, сообразившие, что и на диссидентстве, умело действуя, можно сделать карьеру; г) глупые, напыщенные и просто психически нездоровые, вступившие в борьбу по неспособности к рутинному ежедневому труду, вместо которого может быть краткий миг подвига – и жизнь оправдана. У многих тщеславие было первопричиной их поступков: где-то что-то дерзкое сказал, советскую власть обругал, Брежнева назвал палачом, и вот о тебе уже трубят наперебой все западные «голоса».
Иными словами, среди диссидентов, с одной стороны, были крупные фигуры (таких всегда мало) и наивные романтики (их тоже немного), с другой – и это большинство! – расчётливые рвачи-дельцы, сосущие средства из западных фондов и от западных служб и на этом зарабатывающих статус и карьеру, только не в Системе, а в Антисистеме, и глупые и психически нездоровые люди – «перманентные климактерики», как называл их Вс. Кочетов.
Психическое нездоровье, хроническое неудачничество, элементарная безбытность и порождённые всем этим комплексы неполноценности и – компенсаторная реакция – сверхполноценности характерны для рекрутов многих анти- (или контр-) системных движений. Более того, эти качества становятся своеобразным маркером, индикатором своих – удачливыми и состоявшимися по этой логике могут быть только те, кто продался системе. Эпизоды, подтверждающие это, приводит тот же В. Войнович, да и другие тоже. Интересный эпизод, в основе которого ситуация из реальной жизни, есть в романе О. Маркеева «Чёрная луна». Там КГБ внедряет свою агентессу в группу диссидентов, в результате чего та «переходила из чистой контрразведки на “израильской линии” в сумеречную зону Пятого управления». Однако, несмотря на активные выступления и действия против советской власти, диссида не приняла агентессу как свою – и не потому, что заподозрила, дело в другом: «…без пяти минут кандидата наук и счастливую жену там принимали настороженно. Не хватало печати неудачника, закомплексованного брюзги и дегенерата, чтобы всерьёз винить в своих бедах власть и общество». Короче говоря, степень социального здоровья, а точнее нездоровья, определённым образом фигурировала в отборе и самоотборе материала в диссидентское движение и уж совсем точно – в околодиссидентскую среду; я это наблюдал невооружённым глазом.
Вовсе не были диссиденты и «дружной когортой». В движении была жёсткая статусная иерархия (прекрасно изображена В. Кормером в романе «Наследство»), строившаяся на основе доступа к западным деньгам, грантам, к западной прессе. Диссида – это внутренняя эмиграция, и, как всякую эмиграцию, её раздирали склоки. Неудивительно, что большие фигуры движения, «генералы» с изрядной долей презрения относились к массовке и без зазрения совести жертвовали солдатами в «борьбе с режимом» и в играх с КГБ. Достаточно почитать мемуары или особенно поражающий своей откровенностью и цинизмом опус Солженицына «Бодался телёнок с дубом».
На диссиде и отчасти на шестидесятничестве лежит двойная «каинова печать» российской интеллигенции, по крайней мере, значительной её части – печать, которую унаследовала от неё её отрицательница и могильщица советская интеллигенция (нет чтобы что-то хорошее взять). Во-первых, это нерасположенность к содержательному, профессиональному («полезно-профессиональному», как говорили в дореволюционной России) делу и стремление подменить его ненапрягающей, но выглядящей общественно престижной, значимой и позволяющей надувать в экстазе самоуважения щёки деятельностью, желательно хорошо оплачиваемой. Отсюда разница между основной массой российской и советской интеллигенцией, с одной стороны, и профессионалами (в том числе профессиональными интеллектуалами), с другой.
«Средний массовый интеллигент в России, – писал в начале ХХ в. А.В. Изгоев, – большей частью не любит своего дела и не знает его. Он – плохой учитель, плохой инженер, плохой журналист, непрактичный техник и проч. и проч. Его профессия представляет для него нечто случайное, побочное, не заслуживающее уважения. Если он увлечется своей профессией, всецело отдастся ей – его ждут самые жестокие сарказмы со стороны товарищей, как настоящих революционеров, так и фразерствующих бездельников». Меняем «революционера» и «фразерствующего бездельника» на «диссидента» и получаем аналогичную картину. Тот же Изгоев подчёркивал резко негативное отношение «среднемассового интеллигента» к профессионалам своего дела. Прошло почти сто лет, и в конце ХХ в. ничего в этом плане не изменилось.
Д. Галковский: «Интеллигенты, сознавая свою второстепенность (в советской системе эта социальная второстепенность интеллигенции фиксировалась в её определении как “прослойки” между классами и графой в анкетах “из служащих” – А.Ф.), подсознательно завидовали людям, имеющим, по их мнению, серьёзную профессию».
А. Гера (о советской и постсоветской интеллигенции): «А что такое интеллигенция? Сборище недоучек, отовсюду понемногу знаний, в целом каша, которую скармливают дурачкам»; «так называемая русская интеллигенция, неспособная себя прокормить из-за низкого уровня знаний, неудачники и авантюристы, не смогшие выпестовать собственное дело». Аналогичные мысли высказывали А.А. Зиновьев, Л.Н. Гумилёв и др., от них линия прочерчивается к тому, что сказал о диссидентах В. Войнович, и круг замыкается.
Во-вторых, это отношение интеллигенции к русской традиции, «к родному пепелищу». Как писал В.В. Розанов в 1908 г., т.е. после революции 1905–1907 гг., «если бы своевременно статьи Аксакова, Хомякова, Данилевского, Кон. Леонтьева, Страхова, Рачинского читались с тем вниманием, с тем распространением или просто спокойствием, с каким читались статьи Михайловского, Лесевича, Добролюбова, Писарева и всех больших и малых русских “социологов”, – судьба русского общества была бы совсем другая. Бесспорно, мы не имели бы студенческих обструкций и всей великой смуты университетов. Мы имели бы парламент и конституцию, а не “говорильню” и опять же смуту, контрабандно прячущуюся под флагом “конституционализма”. Мы не слышали бы и Россия не читала печальных речей Рамишвили и Зурабянца, и г. Милюков не ездил бы на гастроли в Америку показывать свои усы, свою шевелюру и весьма посредственное красноречие. Всей этой галиматьи не было бы, будь мы национально здоровы; и мы были бы национально здоровы, если бы вот уже полвека не образовалось в нашей печати заговора молчания против русского направления мысли, против русского духа речи. Молчания – или мелкого издевательства, попросту зубоскальства, украшающего улицу и представляющего весьма печальное зрелище в литературе. Вокруг русского и славянофильского направления у нас всегда стоял балаган».
Иными словами, речь идёт о нигилистическом, антигосударственническом «вкусе» значительной части российской интеллигенции, включая и русский её сегмент, её (и его) по сути пренебрежительное отношение к русской национальной специфике и её (его), как следствие, национальное нездоровье. Не напоминает ли это отношение взгляды Яковлева, выраженные в статье «Против антиисторизма»?
Речь не о том, что среди диссидентов вообще не было достойных и бескорыстных людей, – были. Речь о другом – о диссиде как социальном явлении, как о форме, живущей по социальным законам советского общества (пусть и со знаком минус) и воплощаемой определённым человеческим материалом и тупиком. Ну и, наконец, одно из главных проявлений социального ума – это не играть в чужие игры, причём не только потому, что в них нельзя выиграть, а потому как – недостойно, унизительно и неэстетично. Диссидентское движение было средством и полем игры спецслужб – западных и наших со всеми вытекающими социально-антропологическими, психологическими и структурными («полицейско-провокаторская субкультура») последствиями.
Несмотря на шумную активность, крикливость, постоянные обращения к Западу, который реально поддерживал и финансировал диссидентское движение в СССР, в основном и целом отношение властей, КГБ к диссиде было более мягким, чем к русским патриотам, хотя они никогда не апеллировали к Западу, не получали от него помощи, а в идейном и ценностном плане выступали оппонентами как Запада, так и прозападной диссиды. И тем не менее КГБ, упорно вешавший на патриотов ярлык «русских националистов», давил их жёстче, чем либеральную диссиду.
Как говорил Андропов, «главная забота для нас – русский национализм, а диссиденты – потом, мы их возьмём за одну ночь». Некоторые склонны объяснять резко неприязненное отношение Андропова к «русистам» (его термин) его еврейским происхождением. Однако ситуация сложнее: подробнее об отношении власти у нас, будь то Россия или СССР, будет сказано ниже.
Представители патриотического направления в инакомыслии издавали журнал «Вече» (В.Н. Осипов, Д.С. Дудко, И.В. Овчинников; 1971), «Московский сборник» (Л.И. Бородин, 1974). Событием стал выход статей И.Р. Шафаревича в сборнике «Из-под глыб» (1974), позднее – книг «Социализм как явление мировой истории» (1977) и «Русофобия» (1980). Патриоты активно критиковали сионизм, с которым была так или иначе связана часть диссидентов (линия «Израиль – Моссад») и часть «статусных либералов» шестидесятнического или околошестидесятнического толка. Критике сионизма были посвящены работы «Осторожно, сионизм» Ю.С. Иванова (1969), «Ползучая контрреволюция» В.Я. Бегуна (1974), «Десионизация» В.Н. Емельянова (1979) и др.
Несмотря на слабость национально-патриотического движения (из-за его разделённости на «красных» и «белых», православных и неоязычников, монархистов и коммунистов/сталинистов), власти вели с ним непримиримую борьбу: как правило, «срокá» «русистов» были намного более длительными, чем у представителей диссиды. Ситуация практически не изменилась даже тогда, когда после призыва Голды Меир в 1970 г. к тотальному походу всех евреев против СССР активизировалась деятельность сионистских организаций – «русистам» как доставалось, так и продолжало доставаться. И ещё на одну вещь обратили внимание современники: странная череда смертей видных «русистов», пользуясь словечком Андропова: глава Союза писателей РСФСР Л. Соболев (1971), И. Ефремов (1972), Вс. Кочетов (1973), В. Шукшин (1974), художник К. Васильев (1976). Возможно, эта череда – совпадение. А может, и нет.
Линия, разделявшая инакомыслящих, т.е. Антисистему, на прозападных диссидентов и русских патриотов («националистов») прочерчивалась и сквозь Систему, рассекая совинтеллигенцию на две части, две группы, у каждой из которых был привластный сегмент, ориентировавшийся на «свою» группу номенклатуры, отражавший её настроения и по сути обслуживавший её, нередко – в качестве весьма неблагодарного хозяина. Между группами либералов-западников, размахивавшими знамёнами интернационализма, с одной стороны, и неопочвенниками и государственниками (державниками), апеллировавшими к национальной традиции, государственной мощи – с другой, шла серьёзная борьба. Если первые нередко обвиняли вторых в национализме или (реже) в сталинизме, то вторые получали обвинения в космополитизме или (реже и косвенно) в сионизме. Борьбе эта была не только идейная, принципиальная, но отчасти и за приближённость к власти – за должности, за контроль над журналами и газетами, творческими союзами, за статус и т.п. Эта борьба носила не только самостоятельный характер (хотя и это в значительной степени тоже), но и отражала противостояние двух основных фракций (в соответствии с «краями» первого базового противоречия кратократии) номенклатуры. Главной ареной официальных сражений в сфере культуры были кино и литература; здесь обе привластные группы интеллигенции в той или иной степени апеллировали к власти. Нужно сказать, что по мере эволюции советской системы, превращения её в квазиклассовую, а номенклатуры – в закрытую самовоспроизводящуюся группу всё больше симпатий у власти вызывали либералы, ориентирующиеся на Запад. Особенно это было характерно для молодого поколения номенклатурщиков.
Как либералы, так и державники постоянно подключались к борьбе различных групп номенклатуры, в то же время подключая их к своим конфликтам. По сути шёл обмен ударами, а власть старалась выступать в качестве арбитра, смещаясь то в одну сторону, то в другую.
В 1966 г. либералы отметились «Письмом 25» о недопустимости даже частичной и косвенной реабилитации Сталина (конкретно подписи организовывал тесно связанный с советскими спецслужбами Э. Генри) и «Письмом 13». В том же 1966 г. державники основали Всероссийское общество охраны памятников истории и культуры (ВООПИК); этому предшествовало закрытое решение Политбюро ЦК КПСС и официальное постановление Совмина от 24 июля 1965 г.; в 1968–1969 гг. в составе патриотического клуба «Родина» действовал «Русский клуб»; в 1969 г. в Новгороде была проведена конференция «Тысячелетние корни русской культуры».
Ситуация несколько изменилась после чехословацких событий. Советское руководство в отличие от польского никого не высылало. Нельзя сказать, что начала свирепствовать цензура, однако либеральные тона, излишне громко раздававшиеся в середине 1960-х годов, к концу десятилетия были намного приглушены – и это при том, что «пражская весна» и августовская реакция на неё стали стимулом развития прозападного диссидентского движения и кристаллизации антисоветских настроений в очень небольшом, но очень – до истерики – крикливом сегменте советского общества.
